АНДРЕЕВСКИЙ
СПУСК НОЧЬЮ
НЕПРИЗНАННЫЙ МИРОМ
СЮЖЕТИК
УТЕРЯННАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ
ХУДОЖНИК
ХОРОШИЕ ЛЮДИ
БЕЗРУКИЙ
ОСМЫСЛЕНИЕ
ЗОЛОТЫЕ ГРОЗДЬЯ
СЧАСТЛИВЫЙ БАШМАЧОК
ВЕСНА
СЕРДЦЕ ПОДОЛА
Андреевский Спуск ночью. Гулкий стук каблуков, блеклые огни далеких звезд...
Какие невероятные стечения обстоятельств привели нас тогда на Спуск, утопающий
в лунном сиянии?
Почему-то вспомнилась другая ночь: звенящая от мороза дорога, покрывшиеся
узорами окна незыблемого дома № 13 - Андреевский Спуск зимой, освещенный тусклыми
заснеженными фонарями, сонный, озябший, закованный в панцирь январской стужи;
как непохожа его печальная отстраненность на изнывающие от зноя, дурманящие
сандалом и можжевельником, летние дни!
А теперь - весна; дорога вниз, до ближайшего ночного магазинчика, дорога вверх
- туда, где, вынырнув из-за поворота, пленяет глаз Андреевская церковь.
Казалось, все потусторонние силы покинули тайные убежища, чтобы незримо прикоснуться
к нам, поминутно напоминая о себе внезапно скрипнувшей форточкой, чьим-то
нечаянным возгласом...
Plaudite, cives, plaudite,
amici, finita est comedia*
Погода выдалась отличная.
Старый киевский парк, облаченный в пестрые осенние одеяния, радовал броским
великолепием.
Сопровождаемые громким лаем, мы, сломя голову, носились по бесчисленным извилистым
тропинкам. Одна из них привела на маленький неказистый мостик. Притормозив
на средине и машинально вглядываясь в темные воды озера, мы беспричинно загрустили.
Высунув морду сквозь металлические прутья, пес будто уловил наше настроение
и неожиданно присмирел. Листья, гонимые ветром по свинцовой поверхности, стремительно
уносились вдаль. Как завороженные, мы молча провожали взглядом скользящий
по мутной глади тлен, быть может, вспомнив о грядущих холодах, а, скорее всего,
просто задумавшись…
Внезапно мы оглянулись: человек с блуждающим взглядом, в нелепом одеянии,
притормозил рядом. Не проронив ни слова и упорно не желая сдавать занимаемую
позицию, он суетливо топтался на месте.
- Папаша, вам чего? - бесцеремонно выпалил мой собеседник. Пес, вынырнувший
из просвета, не менее бесцеремонно обнюхал его кривые стоптанные башмаки,
осиротевшие после трагической миграции в неизвестном направлении шнурков.
"Папаша", странно подергивая плечом, по-прежнему хранил молчание.
Мой эксцентричный собеседник "заржал".
Бросив взгляд на его идиотскую физиономию, я развеселилась: наш беспричинный
смех, невзирая на
___________________
* "Рукоплещите, друзья, комедия окончена" (слова римских актеров)
маячившую рядом фигуру,
становился все безудержней.
- Ладно, пойдем, - наконец обронила я, - может, у него отрицательная энергия...
- Ты хочешь сказать, что он колдун? - давясь от смеха, простонал мой бесшабашный
спутник.
Рванув поводок, мы тщетно пытались сдвинуть с места невероятно заинтригованную
происходящим псину, как вдруг, без всякого предисловия, патетично взмахнув
рукой, незнакомец принялся декламировать стихи.
Ошеломленные происходящим, мы в очередной раз прыснули со смеху, но юродивый,
как ни в чем ни бывало, продолжал непрошеный экспромт.
Озадаченные комичностью ситуации, мы подумывали о том, не спастись ли нам
бегством, и вдруг неожиданная красота поэтических строк потрясла меня.
Перемежавшийся нервным покашливанием фальцет становился все уверенней; парочки,
чинно шествовавшие по мостику, недоуменно озирались, а Театр Одного Актера,
ежеминутно приумножая количество случайных зевак, и не помышлял терпеть фиаско:
дивные стихи все еще дребезжали в застывшем от удивления пространстве.
Подметив невольное восхищение окружающих, неведомый певец преобразился; неверные
ноты, подводившие его голос сначала, исчезли: только бы этот чарующий непривычный
ритм не прерывался! Но, будто замыслив подшутить над нами, завораживающий
голос внезапно смолк, глаза, еще за секунду до этого горящие одухотворенным
огнем, помутнели, блуждающий взор, ошеломивший меня при встрече, изменил вдохновенный
облик до неузнаваемости.
Не проронив ни слова, непризнанный миром гений неуклюже попятился и прыгающим
неверным шагом, не оглядываясь, устремился прочь.
Киев - мой вечный город:
мне не скрыться от него, не убежать; голова идет кругом от дурманящего аромата
цветущих каштанов, а душа - ликует.
Приветствую вас, сограждане, живущие бок-о-бок со мной и не замечающие меня;
мир вам, радостные и угрюмые, бедные и зажиточные, пожилые и юные - соотечественники;
мое почтение, вновь и вновь изумляющие меня своей непредсказуемостью - киевляне!..
* * *
- Вы ли это?
- Сколько лет, сколько зим!
- Старые квартиры, бывшие соседи - все, будто из другой жизни... Как ваша собака,
жива?
- Живет и здравствует. А вы все пишете, и, небось, о любви?
- Не те нынче времена: сознание заполонили компьютеры: увы, романтические бредни
напрочь исчерпали себя.
- Могу подбросить сюжетик. Правда, романтики в нем не сыщешь... Ну что, рассказывать?
- Превращаюсь в слух.
- Так вот. Было это лет пять назад... Где я впервые увидел ее?.. Кажется, на
вечеринке... Слово за слово, разговорились, не заметили, как пролетел вечер.
Я немного выпил, наутро и припомнить толком ничего не мог, а она… Она влюбилась.
Нет, это не пустые слова: она полюбила. Женщина сильна, у нее, как у кошки,
девять жизней, но как же безысходен тот час, когда любовь настигает ее! Сраженная
своим наваждением, она отчаянно борется с бешеным порывом непредсказуемости…
Я все это видел, осознавал, что она страдает, но поделать ничего не мог: она
была не в моем вкусе. Бывает, знаете ли, такой идеальный холодный тип красоты,
не вызывающий эмоций, напрочь лишенной чувственности. А ведь она была хороша
собой - из тех, которым смотрят вослед, которые с полувзгляда властны покорить
любого, но не меня… Теперь, по прошествии времени, я понимаю, как это задело
ее. Она искала встреч повсюду, до последней секунды не могла поверить, что ее
чары бессильны…
- До последней секунды?
- Вот именно. К тому времени - прошло несколько лет - она предприняла немало
бесплодных попыток. Можно смело сказать, что почти смирилась: жила с другим,
родила ему ребенка - время берет свое… Вот так я ее и повстречал: с коляской,
с малышом… Отвезла его маме, настояла на свидании, мол, столько лет надеялась,
всего один вечер… Муж был в отъезде... Мы долго сидели вместе, она не сводила
с меня глаз, не могла наговориться. Потом сказала, что должна переодеться, куда-то
вышла… Не знаю, что побудило меня уйти…
- Уйти?
- Да, представьте себе. Понимаю, насколько нелеп мой поступок, но когда я остался
один в чужой комнате, то почувствовал, что так будет лучше…
- Представляю, что с ней творилось, когда… А где она сейчас?
- Я знаю, о чем вы подумали. Нет, она мудрая женщина и сумела изыскать в себе
силы справиться с этим. У нее все в порядке: муж занимает приличную должность,
ребенок подрастает - в общем, живет и здравствует, и, как я подозреваю, вполне
счастлива и благополучна.
- Я преклоняюсь перед ней. И - чего греха таить? - даже немного завидую…
Печерская Лавра неизменно
притягивала меня, и, злоупотребив гостеприимством давних приятелей, я поселилась
у них на лето - в двух шагах от разудалого колокольного звона.
Жизнь семейства была нескучной: помимо радушных хозяев, в доме теснилось несметное
количество гостей. Многие из этого несметного количества оставались на ночь,
бесцеремонно загромождая комнаты дежурившими "на подхвате" раскладушками.
Некоторые задерживались и дольше. Как "застрявшие", так и вновь
прибывшие, гости запросто сновали по квартире, сторонясь лишь моей, заваленной
черновиками, комнаты, куда вторгаться они почему-то опасались. Следуя по коридору,
можно было столкнуться с неопознанной личностью, невесть зачем здесь слонявшейся
и невесть для чего прибывшей.
Однажды, поздним вечером, вздумав пробраться на кухню, я вздрогнула от неожиданности:
за столом угадывалась неподвижная фигура.
По-видимому, ей не спалось: на столе красовалась чашка с недопитым кофе и
небрежно оторванный впотьмах ломоть хозяйской "плетенки".
Поприветствовав друг друга, мы не проронили ни слова. Время было позднее,
да и в облике незнакомки было нечто такое, что к беседе вовсе не располагало:
то ли подавленность, то ли растерянность…
Наутро неизвестная персона вновь уединилась на кухне.
Днем, когда за кухонным столом столпилось полно народа, хозяин, наконец, представил
ее:
-Моя давняя знакомая! - торжественно изрек он. - Знает наизусть несметное
количество стихов.
Окинув присутствующих загадочным взглядом, он включил магнитофон. Тихий сбивчивый
голос, без пауз и интонации, один за другим, декламировал стихи из школьной
программы.
- Она была учительницей,- шепнула мне на ухо хозяйка.
- А теперь?
- Не знаю. Кажется, не преподает...
Прошло несколько дней.
Заморочившись неотложными делами и почти не появляясь в шумной веселой обители,
я и думать забыла о случайной гостье, но, проходя как-то раз по коридору,
снова наткнулась на ее поникшую ссутулившуюся фигуру.
Наутро я невольно наблюдала, как та, с опаской поглядывая по сторонам, спешила
выудить из холодильника что-нибудь съестное. Разговор по-прежнему не клеился.
Хозяин был вынужден уделять внимание другим гостям, и печальная дама, судя
по всему, безмерно скучала. Чувствовалось, что она не прочь поболтать со мной,
но тут на кухню ворвалась молодежь...
Еще несколько дней, с неизменно растерянной улыбкой, незнакомка бесцельно
слонялась по дому. Загадка, сквозившая в ее затравленном взгляде, все больше
интриговала меня, но, приняв решение соблюдать дистанцию, завязать разговор
я так и не осмелилась.
Время шло своим чередом.
Пролетело добрых две недели, прежде чем покров щекотавшей меня тайны негаданно
приоткрылся мне.
- Что за мания всякий сброд в дом тащить, - тараторила с утра хозяйка. - Крутишься,
как белка в колесе, а дом - кувырком… Помнишь, у нас дамочка гостила? Нет,
я её не осуждаю: тихая, скромная, начитанная… Её муж бросил, вот с мозгами
что-то и стряслось. Теперь не может работать по специальности. Договорилась
у кого-то ребенка няньчить, да что-то не верится... Дала ей десятку на дорогу,
а то по сей день бы здесь вертелась...
Намереваясь делать салат, говорливая хозяйка ловко разрезала огромный качан
темно-фиолетовой капусты. Мелко покрошенные кусочки, смешиваясь с вареным
яичным белком, мгновенно принимали неестественный синий оттенок. Заправски
орудуя ножом, она горько сетовала на судьбу исчезнувшей незнакомки.
Не менее горько сокрушалась и я: великолепная возможность разгадать тайну
Заката Одного Сердца была безвозвратно утеряна...
"Киев - большая деревня!"
- констатировала подруга, в очередной раз столкнувшись со мной в одном из
лабиринтов кишащего людьми перехода.
Распрощавшись с ней через добрых полчаса, я слонялась по мрачному прокуренному
тоннелю, где по обе стороны теснились озябшие, закутанные в шарфы, художники.
Притормозив у первого попавшегося портрета, я рассеянно разглядывала его,
а художник, очутившийся рядом, будто не замечая никого вокруг, ловкими движениями
карандаша скользил по листку бумаги.
Бесцельное времяпровождение быстро наскучило, и я поспешила дальше. Внезапно
кто-то окликнул меня: карандашный набросок, срисованный с меня за несколько
минут, красовался в руках художника.
- Присаживайтесь, - проронил он, машинально проговаривая заученную фразу и
указывая на маленькую раскладную скамеечку. - Если желаете, можно сделать
в цвете.
- Благодарю, - неопределенно промямлила я.
Не выразив по этому поводу особого удивления, - такова участь всех уличных
художников, - незнакомец вручил мне карандашный набросок и на прощание произнес:
- Это вам. Надумаете сделать портрет, приходите в мастерскую. Там, внизу -
адрес.
Мастерская находилась
неподалеку - в центре города, но уличный шум едва проникал туда: помещения,
отданные предприимчивым хозяином под мастерские, ютились на восьмом этаже.
Как ни странно, невообразимый беспорядок придавал этой убогой комнатушке своеобразный
шарм, а творческая атмосфера, присутствующая в подобных местах, невольно будоражила
воображение.
Время будто остановилось; художник, суетившийся у холста, был не из разговорчивых:
взгляд, сконцентрированный на моем лице, стал резким и отчужденным, будто
сверхчувствительный, но в то же время бесчувственный объектив фотокамеры,
автоматически схватывающий детали. Его зрачки бесстрастно скользили по мне,
будто перед ним громоздилась восковая фигура или безжизненный столб.
"Это всего лишь профессиональный взгляд художника, ведь точно так же
он смотрит на любой объект, который пытается рисовать", - внушала я себе,
но неприятный озноб, порожденный необычностью ситуации, ни на минуту не покидал
меня.
Вынужденная неподвижность давала о себе знать, а художник, поглощенный написанием
портрета, по-прежнему хранил молчание.
- Устали? - наконец, вопрошал он.
- Да, немного, - вымученно улыбнулась я. Пожалуй, то были единственные реплики,
которыми мы перебросились в ходе этого мистического действа. Позировать становилось
в тягость, в то время как взгляд колдующего у холста художника оставался пугающе
отрешенным.
- Можно взглянуть? - потеряв терпение, полюбопытствовала я.
- Слишком рано, - отрезал он, возобновляя томительную паузу.
Наконец художник объявил, что работа завершена.
- Ну как? - проронил он с подчеркнутым равнодушием.
- Прелестно! - воскликнула я, не столько потрясенная увиденным, сколь обрадованная
завершению многочасовой экзекуции.
- Есть какие-нибудь замечания, дополнения? - смерив меня недоверчивым взглядом,
настаивал он.
Портрет выступал блеклым пятном на общем, более светлом, фоне и производил
зловещее впечатление. На первый взгляд он выглядел неплохо, сходство было
удивительным, но в нем не хватало жизни.
- Не правда ли, до Рембрандта далеко, - саркастически усмехнулся художник.
- По-моему, очень мило, - засуетилась я, вновь поспешив уверить творца в его
гениальности.
- А если начистоту, не кривя душой, - не унимался он. - Как мне претят эти
дурацкие песнопения! Из обывателя объективной оценки клещами не вытянешь,
а на что мне это? Мне важно, чтобы вы открыто, без обиняков и ужимок - как
на духу - высказали свое мнение, ведь это пойдет на пользу не только портрету,
но и мне самому.
- Попробую, - почему-то оробела я, - но признаюсь, задача не из легких...
- Валяйте, - нервно барабаня пальцами по столу, буркнул он.
Неожиданный каприз художника застал меня врасплох: его шокирующая склонность
к самобичеванию пугала меня. Инстинктивно предугадав в нем болезненную уязвимость
и скрытую агрессию, я позволила себе несколько ненавязчивых замечаний и комментариев,
но и этого оказалось довольно:
- Благодарю за откровенность, - прохрипел он. Его губы дрожали, а по лицу
пробежала судорога. Обостренная мнительность художника не сулила ничего хорошего,
но то, что произошло минутой позже, повергло меня в окончательное уныние.
Он разорвал этот портрет с таким наслаждением, с таким небывалым зверством,
что это не могло не потрясти меня, а его горящие глаза, казалось, видели в
этот момент разверзшуюся перед ним бездну! Уничтожая свое детище, разъяренный
гений, несомненно, испытывал радость во сто крат большую, чем тогда, когда
творил его.
И тут меня настигла истина, а множество на первый взгляд незначительных мелочей,
которые таились в моем подсознании, но которым я не придавала значения, как
растерзанные кусочки пострадавшего портрета, собрались воедино и картина,
представшая предо мной, заставила меня содрогнуться.
Все это, в итоге, натолкнуло меня на открытие, осознание которого ошеломило
меня: это был типичный - каких тысячи - чистой воды неудачник!
Вот откуда несказанная печаль бездонных очей, которые в скором времени поблекнут,
морщины избороздят угрюмое, вечно недовольное лицо, их уже не скроет южный
загар, преображающий его облик в летнюю пору, которую он, как большинство
художников, проводит на крымском побережье, рисуя окружающих.
Рисовать окружающих - это был его пожизненный крест, его Голгофа, беспрерывный
непрекращающийся Сизифов труд, который он ненавидел всеми фибрами своей души;
рисовать окружающих - это все, что он умел, а что выше этого предела, было
ему недоступно; рисовать окружающих - зимой и летом, осенью и весной, на солнечном
морском побережье и в промозглом, продуваемом сквозняками, переходе - изо
дня в день, из года в год; рисовать окружающих, ненавидя их и ненавидя себя,
с беспросветной горечью осознавая, что больше ты ни на что не годен, а твоя
бездарность, как ни изворачивайся, коробит даже непосвященного.
О, горе тем, кому жестокой судьбой предначертано пожизненно рисовать окружающих!..
Не смотрите в глаза неудачнику. Даже, если они прекрасны.
- Давайте жить дружно!
- воскликнул один из присутствующих. - Нервы у вас, я вижу, совсем ни к черту.
- Какие тут нервы! - наперебой запричитали собеседники. - На работе стрессы,
интриги, сплетни, и дома не лучше: того и гляди, инфаркт схлопочешь.
- А знаете что? - предложил он, - берите путевки и поезжайте-ка вы в путешествие.
Путешествие! - вот где непременно повстречаешь хороших и отзывчивых людей.
- Да, хороших людей днем с огнем не сыщешь... Эй, хорошие люди! Где вы? Ау!
- выкрикнул кто-то.
Спор разгорался, а мне, совсем негаданно, и, быть может, вовсе не к месту,
припомнился один давний, но поучительный эпизод...
Киев плавился от жары, троллейбус был переполнен, и путь в нотариальную контору
стоил мне оторванных пуговиц и расстроенных нервов.
Нога, отдавленная здоровенным верзилой, который и не подумал извиниться, неприятно
ныла. Поглядывая на потных взъерошенных сограждан, я судорожно цеплялась за
поручень. Людей становилось все больше. Награждая друг друга незавидными "комплиментами",
они остервенело брыкались.
- Невежи! - сокрушалась я. - Взять, хотя бы, этого здоровенного верзилу: видел
же, что с размаху наступил мне на ногу, так нет, чтобы извиниться... Человеколюбие!
- А за что мне его любить? Да умри он сейчас на этом месте, я вряд ли бы прослезилась…
Очередь в нотариальную контору была часа на два. Некоторые пришли с детьми.
С трудом перенося жару и однообразие, детишки с визгом носились по коридору.
Особое внимание приковывала неугомонная многодетная семья, оформлявшая документы
на какие-то очередные льготы. Четверо неухоженных отпрысков шумной оравой
вертелись вокруг изможденной приторможенной дамочки неопределенного возраста.
Поискав поблизости отца семейства, я, как и следовало ожидать, никого не обнаружила.
- Наверное, все от разных папаш, - пронеслось в голове, - не исключено, что
по пьяни. Наплодила выводок, а кормить нечем... Близко посаженные глаза, оттопыренные
уши, низкий лоб - зачем плодить подобных заморышей? Несомненно, будущие преступники...
Теперь, возможно, и квартиру попросторней оттяпают: главное ведь не качество,
а количество...
Время будто остановилось, как вдруг пронзительный вопль господина, вылетевшего,
как пробка, из ближайших дверей, привлек внимание присутствующих.
- Разве так можно! - вопил он.
- Еще как можно! - донесся безапелляционный бас из глубины кабинета.
- Я до Берлина дошел! - срывающимся голосом стенал оскорбленный, стуча кулаками
в грудь, где на стареньком потертом пиджаке отсвечивали аккуратно пристегнутые
планочки, свидетельствующие о многочисленных наградах.
- Лучше бы ты до него не дошел! - эхом разносился по коридору ехидно хохочущий
глас.
- Как вам не стыдно? - побагровел старичок, - я воевал, а вы...
- Еще неизвестно, на чьей стороне! - вдруг заверещала пухлая крашеная блондинка
с тремя подбородками. - Кто воевал на нашей стороне - погиб смертью храбрых,
как положено, - мой муж, например. Теперь некому за меня заступиться, вот
сижу, терпеливо жду своей очереди. Ты, небось, предатель, потому и жив остался,
а теперь бедных вдов расталкиваешь, вперед ломишься.
- Да я... - затрясся обиженный старик, - у меня и документ есть...
- На кой ляд нам твой документ, и без тебя забот хватает! - рявкнул молодой,
крепко сбитый, мужчина. - Вали отсюда, папаша, не задерживай очередь, а то
я нервный, сейчас как распсихуюсь - всем бошки оторву!
Кипевшие в коридоре страсти раскалялись, но тут в просвете материализовалась
высокая тощая дама с постным выражением лица, напоминавшая таранку, и строгим,
не допускающим возражения, голосом отчеканила:
- Прошу соблюдать тишину. В противном случае прием будет прекращен.
Предупреждение строгой таранки сработало: в рядах встрепенувшейся очереди
образовалось гробовое молчание. Лишь откуда-то издалека доносились жалобные
причитания "предателя", который, должно быть, уже сам был не рад,
что когда-то дошел до Берлина...
Вот вам и человеколюбие. Стоит только взглянуть на эту очередь, и не остается
сомнения: ведь мы пожираем друг друга, как пауки в банке. А бедный старик
воевал, наверняка не раз был на волосок от смерти. И кому взбрели в голову
эти, чуждые реальности, понятия, как бескорыстие, любовь к ближнему? - вздор,
мистика...
Причитания, доносившиеся с улицы, со временем вовсе прекратились: видно, старик
так и вернулся домой несолоно хлебавши...
- Простите, кто за вами? - коснувшись моего плеча, полюбопытствовала какая-то
женщина.
- Старушка в цветном платке, - процедила я.
Будто проникшись моим настроением, незнакомка горестно вздохнула:
- Понимаю, подобные сцены никому не приятны...
Откровенничать не хотелось, и непрошеное вторжение незнакомки пришлось мне
не ко двору. Ожидание казалось вечностью. Наконец, подошла моя очередь.
Я протиснулась в душный кабинет, плотно прикрыв двери, чтобы хоть на минуту
оградиться от жужжащей в коридоре толпы, но меня тут же принудили отворить
их:
- Жарко! - мотивировали они свой приказ. - В духоте долго не высидишь.
Отворив двери, я незамедлительно натолкнулась на караулящую в коридоре незнакомку.
- К самой двери подчалила, - недоумевала я, - и здесь покоя нет!
- Шевелитесь, - капризно прогундосил покрывшийся испариной нотариус в перекошенном
старомодном галстуке...
Наконец, нудное оформление документов завершилось. Мне предоставили счет к
оплате. Пересчитав деньги, я похолодела. Несказанно ужаснувшись, поняла: их
не хватит!
- Что случилось? - уловив мое беспокойство, тут же встряла незнакомка.
Все ей надо знать. Теперь эти ядовитые пауки проведают о моей неплатежеспособности.
Спасибо, сейчас не средние века, а то бы меня, как пить дать, посадили в долговую
яму и забросали камнями!
Я представила сидящих в очереди с огромными камнями, устремленными в мою голову.
- Что стряслось? - смекнув, что дело плохо, засуетилась незнакомка. - Вам
не хватает денег?
Моя душа ушла в пятки.
- Сколько? - вдруг шепнула она.
- Вы о чем? - растерялась я.
- Сколько вам не хватает? - терпеливо твердила незнакомка, с готовностью выпотрошив
затасканный кошелечек.
- Ну что вы... - опешила я. Судя по всему, дама была не из богатых. Стремясь
прекратить мучительный разговор, я отпрянула в сторону, но незнакомка была
непреклонна:
- Погоди и послушай. Сейчас ты не в состоянии этого понять, но запомни: хороших
людей больше, чем плохих - надо только верить в доброту и не разочаровываться;
у меня в жизни не раз были тяжелые ситуации, но люди не оставили меня, а я,
в свою очередь, всегда стремлюсь помогать людям.
С этими словами она извлекла недостающую мне сумму.
Мне ничего не оставалось, как поблагодарить странную незнакомку, а воспоминания
об этом давнишнем эпизоде по сей день посещают меня...
Что за прелесть - Крещатик
после реконструкции! Раньше вечерами жутковато было, а подозрительных типов
- хоть пруд пруди. Вот и тогда: слышу - кто-то меня окликнул.
- Помогите прикурить!
- Что за бред? - думаю, - не такой, вроде, и пьяный...
Спешу, не останавливаюсь. А скамейка, на которой этот чудик сидел, под фонарем
была. Что-то мне в его облике показалось странным, и тут меня осенило: парень-то
без руки!
Я вернулась к скамейке под фонарем.
- Добрый вечер! - изрек молодой человек. - Это вы от меня так стремительно
убегали? Не бойтесь: я только сначала такой страшный - с непривычки.
- Я не боюсь, - пытаясь не смотреть на пустой рукав его рубашки, смутилась
я.
- А знаете, - вдруг оживился мой новый собеседник, - для посторонних ее нет,
а я свою руку, порой, так отчетливо ощущаю, будто и не случилось ничего…
- Что-то об этом слышала, - невольно поддержала я начатую тему, которой, честно
говоря, меньше всего хотелось касаться. - Давайте, помогу, вы курить хотели.
- Спасибо, сам как-нибудь.
- Зачем же меня окликнули?
- Обидно стало: девушки мимо проходят, а на меня им и плюнуть тошно, не то,
что познакомиться… Кому я такой нужен!
На этой патетической ноте мой злополучный знакомый проворным движением единственной
руки извлек из карманчика клетчатой рубахи пачку сигарет, зажигалку, но ветер,
упорно задувавший пламя, никак не содействовал успешному завершению этой несложной
манипуляции.
- Сейчас помогу, - засуетилась я, терпеливо дожидаясь, когда задымит сигарета.
- Вы жалостливая, - вдруг улыбнулся он. Улыбка была чуть-чуть беспечная. -
И поделом мне: пошел в армию, отцу назло, а на учениях всякое бывает... Раньше
я реставратором был...
- А одной рукой реставрировать нельзя? - Показывали передачу: у человека от
рождения рук не было, он картины ногами рисовал.
- Я же не обезьяна, чтобы ногами реставрировать. Он с рождения тренировался.
Тем более, левша я. Вернее - был левша, а теперь… Давайте, лучше, о погоде
поболтаем…
Я попыталась подбодрить своего собеседника, но фальшь, невольно сквозившая
в моих неубедительных доводах, лишь позабавила его, и он, вторично за время
нашей беседы, улыбнулся:
- Бросьте! Вы прекрасно понимаете, что это не палец и не зуб… У меня дружбан
есть, у него на кабельном заводе полпальца оттяпало, так он и то себя калекой
считает, руку всегда в кармане прячет, а мое горе в карман не спрячешь. Когда
зима, много одежек - еще куда ни шло, не так заметно, а вот летом…
Сокрушенно вздохнув, я отвела глаза в сторону.
- Вы чего? - прошептал мой собеседник, смутившись, по всей видимости, не меньше
меня. - Я хоть инвалид проклятый, а передвигаться еще в состоянии, так что,
давайте успокоимся, вытрем слезки и не будем из-за такого дурацкого осла,
как я, портить свои драгоценные нервишки!
Голос звучал успокаивающе и чуть насмешливо, а мой несчастный собеседник,
сумевший за какие-то несколько минут сделать несчастной и меня, болтал, как
ни в чем ни бывало:
- Мой дом напротив кинотеатра - в самом центре. Если надо что-нибудь починить
или определить стоимость - я, хоть ногами не рисую…
Успев представиться и узнать мое имя, он самым подробным образом разъяснил
место своего проживания, заинтриговав меня тем, что разбирается в предметах
старины и всевозможных произведениях искусства.
- Антикварную вещь от подделки мигом отличу. Если возникнет сомнение или надумаете
что-нибудь продать - непременно заходите: мой совет вам не повредит.
- Спасибо, - отвечала я, - если что, обязательно зайду…
Прошло не так много времени
и лукавый, дергая за невидимые нити судьбы, все-таки осуществил свой коварный
замысел.
На этот раз под удар попал бабушкин сервиз: время шло, а мебели в новой квартире
все еще не было.
- Опять придется предков трясти! - запаниковала я.
Предки "трястись" не захотели и жертвой террора стал бабушкин фамильный
сервиз на невероятное количество персон.
- Всю жизнь его помню, - думала я, - а с другой стороны, только чашечками
от него и пользуюсь... Сколько он может стоить? В антикварном, как пить дать,
обдурят!
И тут я вспомнила о своем случайном знакомом.
Квартиру нашла сразу:
на двери, по описанию хозяина, должна была красоваться плэйбоевская девица
с пышными формами.
- Вы, наверное, бабник? - спросила я его тогда, а он, невесело вздохнув, ответил:
- Может, когда-то и был…
Размышления о том, может ли он нравиться, невзирая на ущербность, внезапно
нахлынули на меня. Наконец, постучалась.
- Опять часы? - безразличным голосом прогундосил незнакомый парнишка.
- У меня сервиз, - помедлив, сообщила я, подозревая, что здесь, вероятно,
все поставлено на отлаженные рельсы. - За оценку платить надо?
- Что за шум? - вдруг донесся из комнаты знакомый голос.
- Я ничего не говорил, - буркнул неизвестный.
- Брысь отсюда, твой рабочий день закончен! - полушутливо-полуугрожающе выкрикнул
он, и паренек, взглянув на него снизу вверх, молниеносно испарился.
- У меня проблема с сервизом, - попыталась я изложить цель своего посещения.
- Если бы не сервиз, и думать бы обо мне забыли, - с упреком проворчал он.
Я невольно улыбнулась, но переубеждать его не стала.
- Хорошо, где ваш сервиз? - Надеюсь, весь не захватили?
- Смеетесь?..
- Да нет, смутился немного, вот и разошелся…
Я вручила ему несколько предметов из сервиза.
После обсуждения наболевшей темы собралась прощаться. У порога он вручил мне
сложенный вчетверо листок бумаги.
- Что это? - насторожилась я.
- Мое послание. Вам! Я писал его, когда думал, что мы больше не увидимся…
Это, конечно, глупо, но мне почему-то кажется, что я - хоть и чувствую ужасную
неловкость - должен отдать вам его именно сейчас… или никогда.
Подымаясь по лестнице, я машинально сжимала в руке сложенный вчетверо листок;
развернуть его не хватало духу. Только перед сном решилась прочесть его: странным
прыгающим почерком (к чему бы это? - ах, да, он левша…) там были нацарапаны
стихи. По некоторым намекам я поняла, что они действительно посвящены мне.
Это несказанно тронуло меня. Стихи были очень грустными…
Операция по уничтожению
фамильного сервиза прошла успешно, но неполадок в квартире было по-прежнему
- хоть отбавляй, и когда, однажды под вечер, невдалеке от моего дома замаячила
знакомая долговязая фигура, я почему-то обрадовалась.
- Дверные ручки я и сам могу починить, - с готовностью воскликнул он, проникшись
моим мрачным настроением.
- Почините! - оживилась я...
Не прошло и получаса, как Главный Эксперт, прилизанный и выбритый, в чем-то
новом и сногсшибательном, предстал перед моим потрясенным взором. Открыв чемоданчик
с инструментами, он вручил мне какой-то сверток.
- Простите, они немного помялись, - будто оправдываясь, промолвил он, - вы
же знаете, у меня все, не как у людей…
- Какие розы! Пойду, поставлю в вазу. Что за чудо! - не переставала я расхваливать
цветы, оставляя Эксперта один на один с тумбочкой, в которой скромно ютились
десять сторублевок на покупку мебельного гарнитура…
Проводя гостя, я присела
на единственный табурет, задумчиво уставилась на стену, перевела взгляд на
тумбочку, не торопясь, приблизилась к ней, открыла, мечтательно вздохнув,
пересчитала купюры…
Их было девять.
- Не может быть! - опешила я, пытаясь припомнить, кто еще заходил в мою неотлаженную
обитель: если бы хоть сантехники или электрики (тогда их шастало, хоть пруд
пруди), а сегодня, увы, никого!
...Не о деньгах сожалела я, а о внезапно и бесславно разгаданной тайне романтического
облика, под волнующей личиной которого скрывался самый прозаический, самый
обыденный мелкий жулик…
На кухне тепло, уютно.
Вздремнувший пес смешно уткнулся в старый клетчатый плед. Тихо стрекочат кухонные
часики.
"Как быстро летит время, - будто читая мои мысли, вздыхает мама. - Когда-то,
вроде бы совсем недавно, мы с подругой - сверстницей гуляли в парке. Нам было
лет по пять... Будучи под впечатлением от траурного шествия, мы надумали последовать
примеру взрослых: украсив цветами коробку, мы закопали мою куклу в парке под
одним из деревьев. Все это настолько захватило нас, что мне и в голову не
пришло запомнить место. После мы долго бродили по злосчастному парку, но куклу
так и не нашли. До сих пор помню, как я боялась сказать об этом дома. Подумать
только: мне все еще жаль ее!.. Когда началась война, вокруг было столько горя...
Помню этот ужасный случай: еврейская женщина попросила соседку сберечь свою
дочь - ребенка лет шести. Не успела она переступить порог, как соседка выдала
ребенка фашистам. Девочку расстреляли на глазах у матери..."
Пока обыватель спит, кто-то вынашивает идею, преображающую мир: электрическая
лампочка Эдисона, пенициллин Флеминга... Какие чудовищные химеры гнездятся
в мозгу, порождающем безумие?..
Сон туманит глаза. Нескончаемая
вереница безмолвных теней снует через город к оврагу. Люди плетутся поодиночке
и семьями, ведут с собой больных и престарелых. Приказано раздеться, сложить
одежду и ценные вещи в отдельные кучи. Подгоняя дубинками, людей группами
отводят вниз. На противоположной стороне установлены пулеметы. Некоторых расстреливают
из пистолета. Заглушая выстрелы, над оврагами летает самолет. Скорей, скорей
- где-то там, внизу - мамина кукла, надо разыскать ее!.. Вокруг сгущаются
новые тени: это военнопленные, они пришли копать огромные могилы, сжигать
тела расстрелянных. Пленные достают из земли бездыханные распростертые куклы,
но отчего у них такие жуткие, такие настоящие - человеческие - лица?!!
Совсем рядом гремит пулемет. Нет, это сердце. Сон врывается в реальность.
Я долго сижу в полутьме, с горечью думая о старом Лукьяновском кладбище, куда
29 сентября 1941 года согнали тысячи неповинных людей.
Памятник безвинно убиенным в Бабьем Яру строили на моих глазах: мы жили через
дорогу и, будучи детьми, прибегали туда чуть ли не каждый день - поглядеть,
как разрозненные глыбы соединяют в единую монолитную композицию. Солнце светило
так ярко и весело, а мы были так молоды и беспечны.
Быстро тикают кухонные часики. Бежит время...
И снова я здесь! Я сижу
на залитой солнцем скамье у маленького покосившегося столика, который так
удобно примостился в ухоженном саду, в самом центре Печерской Лавры. Это место
полюбилось мне и, с позволения монаха-садовника, я каждый день прихожу сюда.
Впереди - насколько охватывает глаз - знаменитые Днепровские кручи; куда не
кинь взгляд - сверкающие золотом купола. Кажется, им нет числа: купола справа
и слева, вблизи и вдали, одиноко скучающие и расположенные группками, разбросанные
по ярко-синему небосводу, как солнечные золотые гроздья - круглые и конусообразные,
златоглавые и усыпанные звездами.
Они поют в душе тихим малиновым звоном, они - на разрисованных полях моего
черновика и на страницах будущего рассказа. О чем он? Этот рассказ - о судьбе.
Здесь, получив духовное образование, отданный матерью двенадцатилетним подростком
под опеку наставника-архимандрита, долгие годы жил мой прадед...
Мой прадед, Клементий
Гончаров, был выходцем из старинного дворянского рода.
Он и его единственная сестра жили тихой размеренной жизнью, управляя бескрайними
поместьями и заполняя досуг чтением, изучением языков и музицированием. Постижение
всевозможных наук также приветствовалось и поощрялось в доме, но музыка, которую
прадед боготворил, была в особом почете.
Он освоил множество музыкальных инструментов, пристрастившись к собственноручному
их изготовлению и созвав со всей округи лучших музыкантов. Весть о музыкальных
вечерах немедленно распространилась, и его дом нередко посещали многочисленные
гости из соседних имений.
Прадед был образован и талантлив, щедр и справедлив и, бесспорно, нравился
женщинам. Но, как не вздыхали они по статному романтичному красавцу, лишь
одна приглянулась ему, и, не долго думая, решили сыграть свадьбу.
Счастье лишь на миг коснулось их манящим крылом: за несколько дней до свадьбы
его юная невеста захворала и скоропостижно скончалась.
Тяжело переживая случившееся, прадед переписал свое состояние на имя сестры,
и, не желая оставаться в родном краю, принесшим ему столько горя, ушел странствовать.
Пять лет пел он в церковном хоре в Москве, в храме Христа Спасителя...
Много воды утекло, когда,
вернувшись в родное имение сорокалетним и поседевшим, решил он, по увещеванию
сестры, остепениться и завести семью. Но любовь так и не посетила его, а воспоминания
об умершей невесте все еще бередили душу. Отчаявшись, он уговорил сестру подыскать
ему тихую работящую девушку, которая согласилась бы пойти за него.
Жили они мирно, подрастали дети; казалось, и ему, наконец, улыбнулось счастье,
но, - что за проклятье? - еще одна безвременная смерть потрясла его: младшая
дочь - сестра моей бабушки, Вера - выздоравливая после болезни, по роковой
оплошности гувернантки открывает окно и, простояв на сквозняке, через несколько
дней умирает...
Не в силах совладать с новой трагедией, которая, как две капли воды, походила
на давнишнюю, прадед навсегда покидает дом...
В молчаливой задумчивости брожу я по саду, печально взираю на золотые купола: как я жалею о том, что однажды, перебирая старый хлам, случайно выбросила его маленькую - единственную, сохранившуюся у нас, фотокарточку... Увы, содеянного не исправить, но тонкие благородные черты бледного, обрамленного белоснежной бородой, лица, красивый высокий лоб, чуть заметный поворот гордо посаженной головы, мудрый, впитавший все мирские горести, взгляд печальных глаз, окруженных добрыми морщинками, я помню по сей день.
Из моего окна видны сияющие
златоглавые купола, а на душе - нескончаемый праздник.
Настанет новый день, и звонкие колокола вновь разбудят меня. Они рядом - в
нескольких минутах ходьбы, и каждое утро, чуть свет, они приветствуют меня
тихим радостным звоном...
Не могу не упомянуть здесь
о прабабушке Александре. Ее жизнь, о которой я так мало знаю, кажется мне
сухим осенним, рассыпавшемся в тлен, листком, но ведь и она когда-то любила
и страдала...
Когда мой прадед вернулся после многолетних странствий, он был уже немолод,
но его доброта и многосторонние таланты покорили ее. Невзирая на то, что прадед
был намного старше, она искренне привязалась к нему.
Пережив безвременную кончину младшей дочери и непредвиденную разлуку с мужем,
прабабушка Александра была в отчаянии. Говорят, она ложилась на ледяной пол
погреба и подолгу пребывала там, призывая смерть, выпив перед этим полсамовара
горячего чаю. Но капризная самовольная смерть не пожелала явиться к ней: обладая
отменным здоровьем, она так и не смогла осуществить эту затею: участь младшей
дочери и его незабвенной невесты не постигла ее, и ей ничего не оставалось,
как пережить свое горе, ведь подрастали дети.
Характер ее был кроткий, она стремилась быть кому-то нужной, и, выйдя за слепого,
долгие годы заботилась о нем...
Поставив босую ногу на обрывок "Вечернего Киева", я тщетно отвоевывала
его у прохладного весеннего ветра, непрошеным гостем вторгшегося в скрипящую
дверь старенькой будки с тривиальной табличкой: "Ремонт обуви".
Озадаченная неожиданным предательством отлетевшего каблука, я стоически -
пока не подсохнет клей - выслушивала разглагольствования двух изощренных сплетниц.
Постепенно приковав мое внимание, их назойливое стрекотание переросло в монолог:
"Мой отец, - повествовала сапожница, бойко орудуя молоточком, - был неплохим
коммерсантом, но какой-то клепки ему не доставало: манипулируя огромными суммами,
он еле сводил концы с концами. Такова участь всех игроков, а он был Игрок
с большой буквы, и удержу на него не было: сколько слез мама пролила - целый
океан, а ему - как с гуся вода.
Чего только она не предпринимала - все без толку: папа наш сперва кается,
рыдает, бьет себя кулаками в грудь, а к ночи будто бес в него вселяется: глаза
чужие, стеклянные, смотрит на нас и не видит. "Сегодня, - говорит, -
играю в последний раз, и больше - ни ногой. Клянусь здоровьем детей!"
Проиграется в пух и прах, приползет, как побитая собака, а мы кусок хлеба
у соседей клянчим. Порой, выигрывал, да что толку: не успеет одни долги раздать,
в другие впрягается. Пару дней пируем, радуемся, но недолго: скоро опять пояса
затягивать…
Щедрый он был, тут ничего не скажешь: если деньжата водились, на нас тратил,
а после снова- здорово: проиграется в пух и прах и уйдет с горя в запой. Мама
в лавке мечется, дети неухожены, а он как бревно лежит. Так и помер, бедолага,
раньше времени: от пьянок сгорел… Нельзя умерших недобрым словом вспоминать,
да, видно, зря он нашим здоровьем клялся: "Пришла беда - открывай ворота!"
- во время сыпняка все наши, один за другим, и померли.
Осталась я одна. Лавку пришлось продать, с убытком, разумеется, - что я тогда,
дурная голова, в этом смыслила?.. Развалюха наша к тому времени в полную негодность
пришла. Спасибо бездетной родственнице: приютила меня, а в скором времени
и она в лучший мир отправилась.
Сижу я одна в огромной квартире в центре города, да что толку? - стены голые,
ни образования, ни специальности... Тут негаданно счастье улыбнулось: прискакал
принц мой, родился наш сын. Это как раз перед войной было…
Когда пришла похоронка, казалось, не переживу…
Нелегко нам с сыном пришлось. Я горжусь им. Правда, на расстоянии… Такой славный
у них малыш, внучок мой; недавно новую фотокарточку прислали… Звали к себе
- не решилась, дорог мне Киев, не могу без него… Как-то иду по Бессарабке,
тащу свою жалкую поклажу, смотрю: краска на башмаке облупилась. Не по себе
стало. Не то, чтобы стыдно, а тоскливо: хоть молодость прошла, пролетела безвозвратно
- столько раз замуж звали… Мужа забыть так и не смогла… О чем это я? Ах, да,
- я, хоть всю жизнь прожила в бедности, всегда следила за обувью, - люблю,
знаете ли, аккуратность. Глянула на свой обшарпанный башмак и обомлела. "Да
ты, разлюбезная, совсем раскисла!" - говорю себе, а тут, как по волшебству,
на пути сапожная будка. Я бегом туда, а ее, как нарочно, продавать собрались:
хозяин был не промах - в теплые края намылился. "Готов, - говорит, -
всю эту рухлядь за бесценок продать", а я вдруг потеряла покой, видно
папина коммерческая жилка во мне сказалась: не сплю, не ем, день и ночь размышляю,
прямо напасть какая-то…
Наконец, не выдержала, позвонила сыну, а он, не долго думая, выслал деньги.
Вот так, совершенно случайно, стала я владеть этими "хоромами".
Сижу здесь целыми днями, с красками вожусь, да молоточком постукиваю. А иногда
напеваю вслух: "Всюду цветут каштаны!.." Люблю этот город, а ведь
столько здесь пережито… Чего причитать, надо жить дальше. Я, как Золушка,
нашедшая счастливый башмачок. А горести… Теперь все это далеко, будто в другой
жизни… Эй, разлюбезная, подай-ка мне вон ту подошву, эта широковата будет…"
С тех пор прошло много
лет. Не знаю отчего, но мысленно я не раз возвращалась к незамысловатой исповеди
этой симпатичной женщины, гадала, как сложится ее судьба. Почему-то была уверена:
уедет к сыну. Порой, в роли хозяина мне представлялся молодой носатый грузин,
а чаще посещала мысль о том, что неказистую будку вовсе сотрут с лица земли…
Как же я была удивлена, когда, спустя десятилетие, вновь услышала веселый
стук ее неугомонного молоточка!
"Киев хорошеет, а мы стареем, - ворковала она. - Сынок остепенился. Он
у меня весь в отца. Я поэтому и не уезжаю: кто будет за могилкой смотреть?..
Прошлое и далеко, и близко, без прошлого нет будущего…"
Весна взбудоражила полусонное сознание ликующим пением птиц.
Почему вдруг защемило сердце? Может, оттого, что встрепенувшаяся после зимы
природа зовет и манит, а созерцание цветущей яблони, как прежде, навевает
неуловимую печаль? Пройдет несколько радостных щебечущих дней, пару прохладных
весенних дождиков, обрушится коварный порыв северного ветра, и от всей этой
неземной красы не останется и следа...
Судьба Пушкина и трагедия его ухода всегда печалила меня. Я по сей день помню тревожные, мучительные раздумья, исполненный горечи, вопрос: отчего так случилось? А ведь со дня рокового выстрела пролетело почти два столетия...
* * *
- Пойдем, прогуляемся
к Мариинскому дворцу, - предложили приятели, и, любуясь открывшейся панорамой,
мы долго бродили по зазеленевшему парку. Наконец, преисполненные впечатлений,
побрели обратно. О прогулке напоминала приятная усталость.
- Давайте вернемся маршруткой, - предложил кто-то. Не долго думая, мы перебежали
через дорогу, к первой попавшейся остановке.
Дом с просторным балконом и неброской надписью молчаливо приветствовал нас.
Сколько раз поэт приходил сюда, быть может, читал стихи...
- А ты залезь на балкон - может, посетит вдохновение! - съязвил кто-то.
Прикрепленная к домику памятная плита гласила о том, что Пушкин посещал здесь
собрания декабристов, будучи двадцатилетним юношей.
Что мог видеть он, устремив вдаль свой мечтательный взор... А был ли в те
времена дом напротив?..
- Ну как, пришло вдохновение? - пробасил кто-то под общий хохот, но тут из-за
поворота вынырнула маршрутка.
Шумной гурьбой втиснувшись в тесный салон, наша неуемная орава рассаживалась
по местам, а мне почему-то взгрустнулось…
Боги, боги мои! Как грустна вечерняя земля!
Как таинственны туманы над болотами…
М. Булгаков
"Дорогой супруг!
Если ты все еще в Киеве на Кожемяцкой, а не летишь на Венеру вместе с космической
станцией, то мы тебя приветствуем.
Наша дочка лежит в коляске, ей дела нет до Космоса. Хотим только напомнить,
что твоя жена - толстая сомнительная блондинка, а дочь - темнолысая стройная
грудная "ребенка". Это на тот случай, если ты нас будешь встречать,
когда мы приедем. Чтоб не перепутал случайно. Если ты себе нашел новую жену
- я тоже не против. Только не отдавай ей мои черные босоножки и любимый шелковый
халатик. А остальное можно, включая бигуди..."
(Письмо мамы)
* * *
С раннего детства мне
снится странный сон: на душе и радостно и жутко, я кружу над землей в сгустившихся
сумерках, а упрямый настойчивый голос все громче, все ближе...
Быть может, это мятежный дух великого соседа зовет меня? Быть может, бессмертие
тяготит его и бесконечный полет Мастера продолжается? Зачем он манит меня,
зачем тревожит, когда прекратится этот дивный будоражащий полет?
Мой сон, устремившись за черту города и огибая пространство, вновь и вновь
стелится над тоскливыми болотами... Не над тем ли болотцем, в которое я так
беспечно угодила, необдуманно возжелав сорвать скользкий упрямый камыш - единственное,
что осталось от разрушенного одноэтажного флигелька на Кожемяцкой - канувшего
в Лету оазиса моего раннего детства?
Ночь. Я стою на пустоши. Который раз я прихожу сюда. Зачем? Вокруг громоздятся
руины, но какие-то неведомые силы зовут меня. С одной стороны - мрачное унылое
болотце, где когда-то местился мой одноэтажный флигелек, а с другой - темные
глазницы опустевшего дома. Здесь - в самом сердце Подола - тайна рождения.
Здесь - истоки, вечная загадка Мастера. Но дом заброшен. Почему не чтут его
тайну, а в чернеющих руинах гуляет ветер?
Мне тревожно, но Мастер не в обиде, и даже смерть не страшит его:
"Это знает уставший. И он без сожаления покидает туманы земли, ее болотца
и реки, он отдается с легким сердцем в руки смерти, зная, что только она одна..."
* * *
Почему меня безудержно
и бессознательно тянуло туда? Однажды, очутившись на Львовской, я нежданно-негаданно
свернула за угол, вниз, еще дальше, дальше... Заметив незнакомое строение,
заглянула внутрь, медленно проследовала по пустынным гулким коридорам, залюбовалась
полулежащим, высеченным из мрамора, Аполлоном.
Безжизненность и тишина, бесформенные каменные глыбы - все удивляло, все было
сонно и недвижимо, будто отворив таинственную дверь, я очутилась на останках
исчезнувшей цивилизации.
Величие этого, случайно "открытого" мною, сооружения ошеломила меня.
Разговаривать не хотелось, но вынырнувший как из-под земли студент - то ли
от постигших его накануне треволнений, то ли вследствие природной склонности
- оказался более чем словоохотлив:
- Улочки, скверы, старые постройки - здесь таится столько возможностей! Я
о нашем городе могу говорить часами...
Приводя любопытные примеры, он счел нужным ознакомить меня с некоторыми своими
проектами и - о чудо! - пригласил на экскурсию… по Подолу.
- Вы случайно не в курсе, где улица Кожемяцкая? - на мгновение уверовав в
удачу, поинтересовалась я.
Понурив голову, студент молчал.
- Где улица Кожемяцкая? - то и дело обращались мы к старожилам.
- Не знаем...
- Вы не подскажете, где улица Кожемяцкая - та, на которой снимался фильм "За
двумя зайцами", а Борисов проходил мимо наших окон и пел...
- Как же, как же, знаю: "Моя мама добре серце має, а папаша мають магазин"...
- Так вы знаете?
- Песню знаю, а улицу... нет, не припомню...
Где же эта заколдованная улица? - недоумевали мы, исходив чуть ли не весь
Подол и не подозревая, что несколько часов назад находились в двадцати метрах
от нашего бывшего дворика, когда-то упиравшегося в крутой, поросший деревьями,
склон, на вершине которого - стоит лишь поднять голову - возвышается здание
Художественной Академии!..
* * *
"Остановите здесь!"
- просит мама, глубоко задумавшись и окунувшись в прошлое...
"Желаю удачи!" - крикнул таксист, нажав на газ. Слева, приветливо
кивнув изогнутым козырьком, промелькнул многоголосый Сенной рынок; напротив,
скромно ютясь среди одноэтажных домиков, на солнце нежилась церквушка, где,
согласно комментариям любого путеводителя, крестили первенца семьи Булгаковых,
нареченного именем покровителя города Киева - Михаилом.
- Вот и наша улица, и дом №1 сохранился - видишь, табличка...
- Почему ты не говорила, что церковь рядом?
- Неужели? - рассеянно промолвила мама, вновь уйдя в воспоминания;
- Как сейчас помню: было начало декабря, совсем недолго до твоего рождения.
Там, у церкви, в миллиметре от меня, с крыши упала огромная глыба льда. Невероятно,
но все закончилось благополучно...
Открывшаяся панорама пленяла глаз. Вверху, на фоне ярко-синих небес, горели
купола Андреевской. В глубине души таилась надежда, что мой, утерянный во
времени и пространстве, домик, обновленный и сияющий, мирно ждет нашего появления,
чтобы покорить взор возрожденным фасадом, порадовать ухоженным чистым двориком,
очаровать подросшим вишневым садом, склоненным над старым отбеленным колодцем,
но, обойдя дом с первым номером, мы в замешательстве остановились: придвинув
лестницу к свежевыкрашенной стене, двое рабочих ремонтировали крыльцо. В ушах
раздавался веселый и обнадеживающий стук молотка, но - вот незадача! - там,
где должен был находиться домик моего детства, дорога поросла травой, а издали
выглядывали дикие заросли хаотично разросшегося кустарника.
- Идем! - не желая сдаваться, твердила я, - может, несколько домов разрушено,
а наш - где-то там, дальше...
Обратившись к первому встречному, мы принялись нетерпеливо расспрашивать.
- Дом №1 и тот, что напротив, - растолковал он, - вот все, что осталось от
вашей улицы.
- Вы уверены?
- Я живу рядом, на Дехтярной. В каком, говорите, флигельке вы обитали? Значит,
по четным, где-то там... Как не знать - еще в детстве здесь с друзьями гонял...
Это не тот ли дворик, где вишня над колодцем?
- А ведь правда! - подтвердила мама. - Дивное место, жаль было покидать, но
что поделаешь? - получили квартиру со всеми удобствами, пришлось переехать...
- Вы пройдите по соседней улице, там часть домов восстановили, хотя, непривычно
как-то: дом старинный, а на нем - параболические антенны... Вон тот, напротив
вашего - где родился Булгаков - разрушен... Но это вопрос времени. Улица будет
жить, я в этом уверен!..
* * *
Суетливые киевляне спешили
по своим вечным неотложным делам, и только вольные пташки, взглянув ненароком
вниз с поднебесных далей, могли заметить два наших, едва различимых, силуэта,
медленно продвигавшихся по дну огромной зеленой чаши - взгрустнувшему, временно
затаившемуся сердцу Подола, опоясанному крутыми склонами и разнообразными
киевскими достопримечательностями.
Приветливый, благоухающий цветами и травами, щебечущий летний день был в разгаре.
Жил и звенел Подол. Лишь маленькая старинная, забытая всеми, улочка тихо дремала
в непроглядной тени разросшегося кустарника, терпеливо и трепетно ожидая своего
счастливого возрождения.
Все права автора защищены. Перепечатка отдельных произведений и всего сборника в целом без предварительного разрешения автора запрещена и преследуется по закону
главная
страница современная
проза
© 2002(March) copyrights by starat. All rights reserved. E-mail: starat@yandex.ru