СОДЕРЖАНИЕ:
В книжном магазине
Подарок
Исповедь
Учитель рисования
Узник
Женщина с Площади Трех Вокзалов
Сплин
На даче
Ящик с елочными игрушками
Вечер
Тайна
Сон
Любочка
Чипсы
Дождь - это вечные слезы Вселенной
Старость
Путь во мраке
Королева трущоб
Дед
Аллея
Я люблю посещать букинистический отдел
книжного магазина.
Безмятежно и отрешенно погружаюсь я в знакомые с
детства, или неведомые ранее, иллюстрации
шедевров Лувра, неспеша перелистываю ветхие
страницы старых запыленных изданий, терпеливо
ожидающих здесь своего нового хозяина.
Эта добровольная отрешенность от внешнего мира
длится часами, и не верится, что где-то на улице
снует толпа, гремят автомобили.
Лишь громкий смех продавщиц, беседующих с
покупателями, на какой-то миг отвлекает меня от
моего безобидного безумия…
Однажды, среди ярких подарочных изданий, мне
бросилась в глаза маленькая - величиной с ладонь -
невзрачная книжица в потертом темно-коричневом
переплете.
На первый взгляд, это была совершенно ненужная
книжица; в ней не было ничего примечательного:
если она и отличалась от остальных, то именно
своей неприметностью и миниатюрностью в
сравнении с дорогими громоздкими собратьями.
Это была всего лишь книга-путеводитель по
живописным уголкам Украины, с незатейливыми
фотографиями, запечатлевшими цветение каштанов,
буйство сирени и другие, умиляющие душу, пейзажи,
отражающие прелесть нашей природы. Меня поразило
другое - на внутренней стороне обложки ютилось
краткое посвящение:
"Дочь! Поздравляю тебя с днем рождения.
Пусть в твоей жизни будет много радости и
счастья!
Твой папа."
И дата - послевоенные годы.
Не могу сказать почему, но мне стало жаль этих
людей, чья судьба навсегда останется для меня
загадкой.
Как эта книга оказалась здесь?
Ведь не ради пустой забавы распродают
библиотеки, расстаются с полюбившимися книгами.
Как жаль, что мне не пришло в голову купить это
копеечное издание.
А так хотелось бы приобрести его, чтобы в
нередкие часы раздумий прикоснуться к хрупким
страничкам…
После я специально возвращалась за этой
книжицей, но, пересмотрев все полки, не нашла.
Тихая просторная квартира, занимающая второй
этаж, высокие потолки; рядом - теплая прогретая
стена русской печи.
В комнате, кроме меня, никого нет; сквозь неплотно
прикрытые двустворчатые двери, ведущие в
гостиную, пробивается узкая полоска света.
Мне - три года.
Я ликую, и в то же время не покидает ощущение
робости. Я знаю - к этому дню готовятся заранее.
Меня гложет любопытство: что там, за полоской
света? - но по-прежнему остаюсь в кроватке. Глаза
постепенно закрываются. Я засыпаю…
Окружающие предметы обретают краски, веселые
солнечные блики скользят по старинной добротной
мебели, падают на тяжелые темно-бордовые шторы,
вздрагивают в прозрачном лике трюмо; огромные
листья монстеры, громоздящиеся у окна темными
глазастыми чудовищами, становятся
нежно-зелеными.
Внезапно среди привычных, хорошо знакомых
предметов я различаю нечто с маленькой
квадратной бирочкой, ниспадающей с белого
ворота.
- Подарок! - восторженно шепчу я: мне уже говорили,
что в этот день принято дарить подарок.
Неведомый восторг переполняет меня, я спрыгиваю
с кроватки, осторожно ступаю по ковру, с
замиранием сердца приближаюсь к своему первому
осознанному дару…
…Кто еще забредет ко мне на огонек, чтобы,
рассеянно потягивая винцо, горестно вздыхая за
чашкой кофе, а то и спешно глотая валерианку,
рассказать свою историю?
Опять звонок - снова она. Погода - хуже некуда, но
ничего не поделаешь: сегодня в гости придется
ехать мне…
* * *
Камилла лежит на разобранном диване. Холодно,
окна не утеплены, но хозяйке не до того: она
скорбит. На ковре, рядом с отороченными мехом
тапочками - груда истерзанных фотографий.
Вот что успела она поведать за этот долгий
дождливый вечер:
"… Мою историю можно рассказывать бесконечно,
а можно изложить в двух словах: я - Гумберт в
женском обличии. Да, именно тот омерзительный
Гумберт, совратитель малолетней Лолиты, о
котором говорят не иначе, как с осуждением.
Моя первая привязанность к некому юному созданию
оборвалась при самых нелепых обстоятельствах.
Этот неудачный опыт, так же, как в откровенной
исповеди бедняги Гумберта, прочно засел в моем
подсознании.
Шли годы, у меня появилась семья, со временем все
наладилось. Со временем… Время работало против
нас: сын подрастал, я расцветала, а супруг -
взрослел. Со временем у него образовалась плешь.
Со временем она превратилась в лысину. Со
временем его глаза потускнели, расплывшееся лицо
покрылось мелкими сосудами, а брюшко, казавшееся
незаметным, неуклонно росло, все безжалостней
вырисовываясь из-под выгнувшихся дугой подтяжек.
Нет, время работало против нас, вернее, против
него, а ведь мы были сверстниками…
В тридцать меня по-прежнему принимали за
подростка, а ему давали все сорок: увы, яркие
голубоглазые блондины старятся катастрофически
быстро.
Устав от моего вечного недовольства, он
замкнулся, постепенно отгородился от меня. Жизнь
без флирта и приключения теряла смысл.
Оставалось одно: скрываться, лгать,
изворачиваться. Решать подобные шарады
забавляло меня. Порой, было довольно взгляда,
намека…
Как обжора, страдающий булимией и тщетно
пытающийся насытиться, я силилась высвободиться
из когтей обуявшего меня наваждения, но стоило на
моем пути подвернуться очередному приключению,
как я вновь теряла тормоза. Дом был для меня
временной тихой гаванью, где я могла передохнуть
от своих безумств. Это была уже не семья, а
видимость семьи - ради ребенка, ради его
благополучия. Но ребенок подрастал. Однажды,
пораньше вернувшись с занятий, он застал меня с
парнишкой своего возраста…
Жизнь превратилась в кошмар, мои объяснения и
клятвы не спасли: он будто перестал замечать
меня. Спустя неделю, я не обнаружила их вещей -
думаю, они были в сговоре. Дом опустел…
Привстав с дивана, Камилла судорожно поправляла
растрепанные локоны. В ее опухших глазах застыло
отчаяние. А было ли в них раскаяние?..
- Начнем с карандашного наброска, - бодро
произнес учитель, напялив на белокурые локоны
несуразную вязаную шапочку.
- Вам холодно? - смерив его смешливым взглядом,
прочирикала ученица.
- Привычка, - отрезал он. - Итак, начнем с
карандашного наброска…
- Никаких карандашей. Смелые мазки, разнообразие
красок - вот чего жаждет мое воображение.
- Вы хотите учиться? - помрачнел он, жадно
затянувшись сигаретой.
- Умоляю, не нервничайте. Начинать с нуля - на это и
жизни не хватит. Я не помешаю: примощусь в углу, а
если что будет непонятно - спрошу…
* * *
Рука художника, расписывавшего заготовки, на
мгновение дрогнула.
- Сколько раз я учил… Зачем ляпать толстыми
слоями?
- Хорошо, я ляпаю, но это увлекает меня, время
проносится, как один миг. Дайте только кисть
попрочней.
- Разве это кисти? Огрызки остались…
- Думала, художник - это романтично, а на деле -
тоска смертная.
- Художник живет в лишениях и умирает в
безвестности. Художник - от слова: "Худо".
- Очень романтично… А что там, в углу?
- Не подходите, прошу вас.
- Это ваша картина? Потрясающе. Наконец-то вы
прозрели. Ваши безжизненные однообразные копии и
в подметки этому не годятся.
- Я ждал, я был уверен, что это из вас вырвется, так
же, как у меня, помимо воли, вырвалось
необузданное желание сотворить ее! Я забросил
работу, мои заказчики в бешенстве… Я глупец, я
ничтожество, я - пропащий человек: я истратил на
эту чертовщину остатки своих скудных запасов,
убил драгоценное время; я чувствовал, что все это
погубит меня, но остановиться уже не мог…
* * *
- Поглядите: если приноровиться, кисти вовсе ни к
чему.
- Баловство.
- Пусть это баловство, кому оно мешает?
- Не знаю… Я никогда так много не курил и так мало
не работал. С тех пор, как вы появились здесь, я
вообще не могу работать. Ваши фантазии давят на
меня, я не в силах сосредоточиться… Думаете, меня
не влекут грандиозные замыслы? Вы считаете, мне
никогда не хотелось сотворить нечто подобное, а
то, о чем вы здесь так мило разглагольствуете, ни
разу не приходило мне в голову? О, боги, до чего я
докатился! Жизнь растоптала меня: я раб, я
поденщик, зарабатывающий гроши, вкалывающий от
зари до зари ради куска хлеба; у меня нет выбора: я
вынужден выполнять тупую ненавистную работу… У
меня искалечена ступня: в прошлом году все это
меня доконало, я прыгал из окна, но смерть - и та
оказалась неверна мне… И вот я живу. Зачем?! Зачем
вы пришли сюда, зачем затеяли это
светопреставление, зачем вывернули мою душу
наизнанку?
- Простите, кто бы мог подумать… Вы работаете
микроскопическими кисточками, вырисовываете
каждую деталь. Все это не по мне. Меня влекут
замыслы помасштабнее… Я, пожалуй, пойду. У
каждого - свои скорости.
- Поторопитесь - на реактивный самолет
опоздаете…
Никак не припомню его лицо: вихрастый, ладно
скроенный юнец, пакля выгоревших взъерошенных
волос, дерзкий аквамариновый взгляд, смуглые
загорелые плечи, рубашка-сеточка…
Лишь на мгновение его симпатичная улыбка озарила
старый прямоугольник разрисованного лифта, а его
единственный, обращенный ко мне, вопрос заглушил
грохот отворяющейся дверцы:
- Вы к кому?
Услышав ответ, юноша оживился:
- Я живу рядом, в соседней квартире…
Он намеревался сказать еще что-то, но из
полумрака прокуренного коридора вынырнули двое
подвыпивших мужичков неопределенного возраста.
- Вы с ним? - прогундосил один из них, подойдя
вплотную и дыхнув в лицо перегаром.
- Шустрый, - оскалившись, прохрипел другой. - На
прошлой неделе я его у самого порога прищучил:
брызгался моим одеколоном! Тут вот какое дело:
родственники наши за границей, шлют на него
деньги, просили смотреть в оба.
- Не проморгайте, - пожав плечами, проронила я,
отпрянув от раскрасневшейся рожи к соседней
двери.
…Уходя из гостей и прибавив шагу, я бросила
мимолетный взгляд на верхние этажи злосчастного
дома. Вдруг мне показалось, что недвижимая фигура
плененного узника мелькнула в темной глазнице
одного из окон.
Женщина с Площади Трех Вокзалов
Москва встретила Анюту серым пасмурным небом и
мелким моросящим дождем.
Домой идти не хотелось. Да и можно ли было назвать
домом неуютную холодную келью, где ее временно
приютила бывшая подруга детства?
… Они познакомились в ту незабываемую пору,
когда самые незначительные события
воспринимаются восторженно, и услышав в
телефонной трубке безапелляционное:
"Приезжай!", Анюта, не раздумывая, принялась
собирать вещи.
Вот и долгожданная встреча, но как же ты
изменилась, подруга: нервозность, кислое
выражение лица, скрывающееся под маской
вымученной любезности…
Хотелось предаться воспоминаниям, пролистать
старый альбом, вновь окунуться в прошлое, но
вечер воспоминаний превратился в просмотр
видеокассет…
Тайна позднего замужества подруги была покрыта
мраком. Как правило, следовали невразумительные
реплики, перемежающиеся сетованиями на стрессы,
переутомление, недостаток времени и новую
ответственную работу, которая с недавних пор
отнимала остатки сил и энергии. Вероятно, именно
этим можно было объяснить мертвую тишину и
пугающее безмолвие, царившее в полумраке
бесчисленных комнат: детей у них не было.
Почувствовав, что обсуждение этой темы также
является в доме табу, Анюта исподтишка
поглядывала на пышные формы подруги, искренне
поражаясь, как такой мощный арсенал мог не
реализовать себя…
- Ты не представляешь, что у меня за жизнь, -
причитала подруга. - Работа, нервы… А тут еще
открыла мужу фирму - на свою голову. Теперь дома
почти не бывает. А чего мне это стоило. Теперь,
видишь ли, занят, почувствовал вкус к работе. И
вообще, придумала я его! - с горечью выпалила она…
Следующее утро, помимо ожиданий, прошло
предельно миролюбиво.
Супруг, сияющий и выбритый, весело насвистывал,
подавал дамам кофе, галантно подносил зажигалку,
являя собой образец предупредительности и
покладистости. Идиллия была полной. Подруги до
упаду хохотали над его безобидными шуточками, но
время, отведенное на утреннее застолье,
неумолимо близилось к концу: пора было
собираться в офис.
Вручив гостье карту Москвы, супруги пожелали ей
приятного времяпровождения и, пообещав прийти
пораньше, спешно удалились…
* * *
- Это Площадь Трех Вокзалов, - отвлек Анюту от
грустных мыслей разудалый голос экскурсовода. - У
нас бытует выражение: "Женщина с Площади Трех
Вокзалов", - ну, вы понимаете, о чем я…
Реплика экскурсовода показалась Анюте
неуместной, но она лишь вздохнула: пусть говорит,
что хочет, лишь бы подольше не возвращаться…
Увидев дверь квартиры, в которую вновь
предстояло войти, Анюта почувствовала озноб.
Ужин прошел в гробовом молчании - сказывалась
усталость.
- Пора на боковую, - зевнув, равнодушно изрекла
подруга, будто за столько лет им не о чем было
поговорить...
Следующий день прошел в одиночестве: явиться
пораньше никто не соизволил, напротив, Анюте
показалось, что все было "в точности до
наоборот".
Вечером, лениво перебросившись с гостьей
натянутыми любезностями, подруга вновь оставила
ее наедине с мрачными думами…
Наутро вечно занятой супруг по-прежнему шутил, но
на сей раз его шутки звучали по-иному, очевидно
превышая меру дозволенного.
- Уймись! - смерив его ледяным взглядом,
выкрикнула подруга, но в ее благоверного будто
вселился бес противоречия. Анюта невольно
наблюдала, как вырвавшийся из повиновения
подкаблучник без устали ерничает и кривляется.
Путаясь под ногами, он то подходил вплотную, то
задевал гостью плечом…
Подметив эту новую шалость, подруга вспыхнула до
корней волос и гневно зашипела:
- Довольно. Вон отсюда!
- Слушаюсь, - не возражал распоясавшийся супруг и,
повернувшись на каблуке, вышел из строя.
- И чтобы вечером я уже знала, куда мы едем, -
бросила она ему вдогонку загадочную фразу,
принудившую гостью крепко призадуматься.
Вечер прошел под монотонные реплики
утихомиренного супруга, поочередно
обзванивавшего столичные турагентства.
Нетрудно было догадаться, кто принял это
скоропалительное решение уехать. Пытаясь
сохранять хладнокровие, Анюта ни о чем не
расспрашивала, а приревновавшая подруга и не
подумала ничего объяснять.
"А что, если бы мой спонтанный приезд был не
прихотью, а необходимостью? Разве не бывает так,
что бедные родственники или подруги-приживалки,
оказавшиеся по воле случая без крова, ищут
прибежище в чужих семьях? Пришлось бы мне через
денек-другой ночевать на вокзале", - невесело
вздохнула Анюта.
Смутные фразы пронеслись в голове и она
вспомнила о Площади Трех Вокзалов. Ну да: ей
довелось бы стать женщиной с Площади Трех
Вокзалов!
Утонув в уголке огромного кресла, Анюта
чувствовала себя лишней и растерянной, а супруги,
будто не замечая ее, яростно спорили, выбирая
маршрут предстоящего круиза…
* * *
На перроне было дождливо. Анюта напряженно
всматривалась в номера вагонов. Подруга с
безмятежным выражением лица шествовала рядом.
Она успокоилась и порозовела, будто ее только что
миновала смертельная опасность.
- Приедешь, сразу позвони, - проворковала она,
помахав на прощание рукой.
- Конечно, - проронила Анюта, с усилием втискивая
чемодан в неудобный проем вагона, вдруг осознав,
что с сегодняшнего дня в ее телефонной книжке
станет одним номером меньше.
Недоволен стою и тих
Я - создатель миров моих.
О. Мандельштам
Город утонул в багряном румянце заката.
Я медленно ступаю по его озябшим улицам,
промозглым скверам, обледеневшим площадям.
И снова - улицы, площади и скверы; тысячи спешащих
людей проносятся мимо. Сверкают прозрачные
двери, снует разноголосая толпа - не замечая меня,
не говоря мне ни слова.
Я молча устремляюсь дальше, я иду, не
оборачиваясь. Это - город-мираж, город-призрак.
Для меня - нескончаемый человеческий водоворот,
бурлящий вокруг - бессмысленный хаос, парад
пришельцев, явившихся из ниоткуда и
устремившихся в никуда.
Каждый раз я пересекаю многолюдный квартал, иду
по бесчисленным переулкам, спешу по суетливым
переходам: вокруг - автоматы, роботы. Они говорят
заученные фразы, жмут на педали, дарят цветы, но
их металлический голос бездушен, а слова - пусты.
Они обитают повсюду, они живут в жестоком
прагматичном мире…
Я сижу на скамье в старом квадратном дворике.
Нигде - ни души. Хмуро и безучастно уставились на
меня черные глазницы окон. В некоторых из них
горит свет. В одних - уютный, приветливый, в других
- яркий, назойливый, в третьих - угрюмый, мрачный.
Я долго сижу в старом квадратном дворике на
одинокой заброшенной скамье, в одиноком
заброшенном мире. Я думаю об огромном
городе-призраке. На мои побелевшие плечи
медленно падают удивленные снежинки.
Мне вдруг припомнилась дача в одном из тихих
зеленых уголков Киева, где сонно шумят тополя, а
маленьким ухоженным домикам нет числа. Один из
таких домиков сняли на лето мои тетя и дядя, а
чтобы не было одиноко - пригласили меня.
Гремя чашками и тарелками, тетя суетилась на
кухне. Дядя ходил медленно и страдал одышкой.
Осенью он умер, тетя умерла год спустя…
Две маленькие квадратные плиты лежат рядом. На
одной из них - добрый задумчивый дядин взгляд, на
другой - военная фотография тети.
…Военный госпиталь был переполнен, тете
пришлось оперировать во время бомбежки. Год
между жизнью и смертью, гипс, неподвижность,
тяжелая контузия… Она не любила говорить об
этом, она вообще не любила жаловаться:
сказывалась фронтовая закалка.
Мне нравилось приходить к ней на работу. Было
любопытно наблюдать, как заботливо и терпеливо
обращается она с пациентами. Один из них,
явившись на повторный прием, жаловался на боль в
руке. Тетя сняла повязку: рука вспухла и посинела.
- Надо резать, - засуетилась она.
В глазах мужчины сквозил ужас.
- А без этого нельзя? - прохрипел он.
- Ну что вы, как маленький? - приветливо, но твердо
усовестила его тетя.
Через несколько минут воспрянувший пациент с
белоснежной повязкой на руке, бодро прощаясь,
выходил из кабинета.
Тетя хотела, чтобы я пошла по ее стопам. Она
бережно хранила книги по хирургии, конспекты,
записи, собирала вырезки из научных журналов, с
удовольствием припоминая студенческие годы и
невероятные случаи из многолетней врачебной
практики. Увы, медицинские книги, бережно
хранимые тетей, не пригодились.
Я рассматриваю старые потемневшие фотографии:
вот тетя с коллегами по работе, а вот - в
наброшенной на плечи шинели, с неизменной
папироской в руке…
Они познакомились у дальних родственников и
сразу приглянулись друг другу.
Дядя руководил одним из отделов
научно-исследовательского института, жили они
безбедно, и даже неотвратимая обреченность
навсегда остаться вдвоем не смогла омрачить их
тихие неприметные будни.
- Ни один футбол не пропустит, - добродушно
ворчала тетя, прикрыв двери. - А я на кухню выйду,
приготовлю что-нибудь, - надо уметь идти на
компромисс.
- Что за компромисс? - наивно вопрошала я,
помешивая крем для подрумянившихся пирожных.
- Повзрослеешь - узнаешь, - улыбалась тетя. - А
сейчас поверь на слово…
Время стирает события и даты. Сколько лет прошло!
Единственное отчетливое воспоминание о дяде: он
учил меня ценить и беречь хлеб. Все прочее -
смутные далекие очертания: дядя читает газету,
задумчиво сидит в любимом кресле. Вот они вместе
приходят ко мне в гости, принимают нас в доме
дядиных трех сестер, через дорогу от оперного
театра…
Две маленькие квадратные плиты несколько
десятков лет лежат рядом, лишь я, время от
времени, посещаю их, бережно вытираю холодную
поверхность, всматриваюсь в знакомые лица на
тусклых овальных фотографиях.
Они всегда вместе. Вот и сейчас. Легкая светлая
печаль вдруг пронизывает меня: быть может, это и
есть счастье?
- Склероз, - невесело усмехнулась собеседница,
стукнув острым носком старомодной туфли по ящику
с елочными игрушками. - Надо же так некстати
попасться пoд руку! Письмо вместе с газетами
бросила сюда. Так три месяца здесь и пролежало…
Седовласая дама в смятении. Зачем она требует,
чтобы я непременно прочитала письмо? Оно жжет
пальцы, я не хочу читать, но собеседница
настаивает. Уже поздно, но мне совестно покидать
ее. Чувствую: не все сказано…
"Как симптоматично то, что твое письмо я
получил накануне того дня, когда мы случайно
познакомились много лет назад. Ты, значит, из той
жизни, которая была молодостью. Ты права,
утверждая, что люди старятся только внешне, а
душой остаются такими, как были… Ты и не
представляешь, какую роль, сама того не ведая и не
желая, сыграла в моей жизни в результате моей
крайней впечатлительности…"
Закутавшись в теплую шаль, седовласая дама
смотрит на звезды… По моему взгляду она поняла,
что письмо прочитано. Вдруг она по-детски
улыбнулась:
- Я смущена, как невеста: на днях он приезжает! Ни
на что не осталось времени: письмо месяцы
пролежало в ящике с елочными игрушками. Хорошо
еще, затеяла уборку, а то бы свалился, как снег на
голову… Было это много лет назад. Мы и женаты
были всего ничего: каких-нибудь полгода, не
больше. Поссорились, разбежались - ничего
особенного в нашей размолвке не было, если бы не
уговор: поскольку развестись надумала я,
условились мы: если передумаю - когда бы это ни
случилось - напишу письмо, и он вернется. На том и
порешили, хотя, честно говоря, во все это слабо
верилось - столько обид накопилось… А через
тридцать с лишним лет все-таки надумала.
- Невероятно! - оживилась я, - Ваша история
заслуживает…
- Плетей мы заслуживаем, - прервала она меня. -
Другие давно внуков нянчат, а я…
Ее плечи дрогнули. Горестно ссутулившись, она
спрятала лицо в ладони.
Тусклый свет короткого зимнего дня сменяется
полумраком. Проблемы реального мира не волнуют
меня: я неспешно блуждаю в мире грёз. Время и
Пространство не напоминают о себе - мне дано
право безраздельно повелевать ими...
Голос, звучащий в телефонной трубке, постепенно
возвращает к действительности.
Мы идём вдоль обледеневшего озера, вдалеке
мелькают крыши высотных зданий. Дребезжащий лифт
поднимается вверх, распахиваются незнакомые
двери, хозяин приглашает к столу. На кухне -
маленький фиолетовый костёр включённой плиты.
Квартира утопает в полутьме, я с трудом различаю
блеклое отражение в старинном зеркале. В углу -
безвкусная старомодная мебель, допотопная
стиральная машина, примостившаяся между комодом
и довоенным буфетом. На шкафу - металлический
перекидной календарь.
- Зачем мы здесь? - недоумеваю я. Покосившийся
абажур освещает комнату. Сигаретный дым
расползается в полумраке. По запылённому
подоконнику гуляет сквозняк, покачивая блеклые
выцветшие шторы. В обледенелое стекло бьют
безудержные порывы ветра.
На старом заброшенном кладбище взошла луна.
Ровные холодные лучи осветили могильные плиты.
Облако сигаретного дыма и бульканье разливаемой
по стаканам жидкости будоражили угомонившихся
птиц. Пирушка достигла апогея.
Невдалеке хрустнула ветка; вынырнув из-за
полуразрушенного памятника, перед взором
собравшихся предстало видение. Онемев от
неожиданности, алкаши спешно осенили себя
крестным знамением, но видение не исчезало.
Длинное, до пят, платье, перехваченные ветвями
волосы, кроваво-красный рот и бледное отрешенное
лицо подействовали на присутствующих как разряд
молнии: побросав нехитрые пожитки и стремглав
перелетая ограды, алкаши в панике устремились
прочь.
Следующий день ничем не отличался от
предыдущего. Разве что в округе поползли слухи о
том, что на старом заброшенном кладбище бродит
привидение.
Войдя в дом, Привидение безмолвно покружилось в
своем излюбленном одеянии и, с сожалением
расставшись с ним, припрятало на дно сундука…
* * *
Давняя, лишавшая сна и покоя, страсть к
перевоплощению, вновь возобладала.
С усилием отворив крышку отдающего затхлостью
сундука, ребенок самозабвенно и основательно
перебирал полуистлевшее, принадлежащее
прошлому, барахло. Пристально рассматривая
вычурные, вышедшие из моды, одеяния, он аккуратно
перебирал побитые молью меха, выцветшие отрезы,
потускневшие шали. Задержав взгляд на очередной
безделице, ребенок нетерпеливо откладывал ее в
сторону, немедленно возобновляя поиск.
Платья - вот что являлось его сокровенной тайной.
Прочь, раздумья и сомнения. Прочь, ненавистные
мальчишеские костюмчики, тесные и унылые,
которые принято носить в школе, содрогаясь от
отвращения!
Платье. Настоящее. Теплый бархат, ниспадающий
мягкими волнами, отороченный
головокружительными рюшами и траурно-черными
лентами. Это платье - восхитительно. Как
совершенен и грациозен облик, мелькнувший в
отсвете зеркал, и как обидно, что ни одна живая
душа не оценит его!
Сердце радостно колотится: "Пора отправляться
на кладбище. Там, среди мрачных, изъеденных
временем, могил, призрачными лунными ночами
кто-то бродит. Может, это вампиры? Все равно, пусть
хоть они поглядят на меня! В книге сказано:
необходимо обезопасить себя, ветки колдовской
омелы сплести в венок…"
* * *
Мерцающий свет, струящийся из больничных окон,
становится все ярче: сознание вынырнуло из
многочасового небытия. Обретя перевоплощенный
облик, душа кружилась и ликовала.
Это - не миф и не притча, а одна из бесчисленных и
загадочных историй, хранимая вечными
лабиринтами вездесущего Андреевского Спуска.
- В такие минуты меня всегда охватывает печаль.
Я - никто, а моя душа - никчемная былинка, гонимая
ветром.
- Опять - поэзия.
- Я знаю: в этом жестоком мире думают совсем о
другом.
- Пойми, время стихов, колец и песен прошло.
- Я был на зоне, я без всего могу обойтись: была бы
горсть табака и крыша над головой. Голодать я
научился неделями…
* * *
Вечер близится к концу. Все происходит по
невеселому, заранее начертанному, сценарию. Его
взгляд, постепенно лишаясь мысли, приобретает
ненавистное идиотическое выражение. Еще
несколько минут, и то, что валяется в углу под
старым пледом, невозможно будет наречь именем
человеческим…
Он напивался каждый вечер, пока не падал, как
подкошенный. Не помогали ни мольбы, ни клятвы.
- Я чувствую, со мной вот-вот что-то произойдет, -
сказал он вдруг.
- Что же?
- Не знаю… Я женился, едва мне исполнилось
восемнадцать. Она была на два года старше. Я очень
виноват: из-за нее я подвел отца, не стал учиться
дальше. Все полетело к черту… Вместе мы жили
недолго: она предала меня с моим лучшим другом…
Потом стал пить, потом - зона - по дурочке, из-за
ерунды, случайности. А потом… Ты видишь, что
случилось потом. Я ничего не хочу, вернее, только
одного: забыться…
Скомканные прерывистые фразы перешли в
невнятное бормотание. Переборов отвращение, она
подошла поближе. На полу, возле опустошенной
фляги, валялась исписанная тетрадь. Страницы,
пестреющие нотами и стихами, обрывались на
средине: это была лишь половина истерзанной
тетради. На последнем полуоторванном листке
выделялась странная запись, неуклюже
нацарапанная синим карандашом: "В следующей
жизни я бы хотел быть лесным цветком, чтобы
мотыльки радовались моему появлению, или чистым
ручьем, чтобы Небеса любили меня так сильно,
насколько вообще возможно любить".
- Может, это чья-то шалость? - промелькнула мысль,
но ошибиться было трудно: кому, как не ей, знаком
этот почерк?..
Быстро смеркало. В комнате стало темно и
безмолвно, будто здесь навек похоронили Мечту…
- Выкладывай, - без излишних церемоний
приступила Любочка к главному. - Что стряслось?
- Ничего, - покраснела Настя - бывшая
одноклассница. - Просто захотелось повидаться.
- И все? - смерив ее недоверчивым взглядом, опешила
Любочка, почему-то решив, что скромное
предложение подруги встретиться вечером в одном
из "Мак-Дональдсов" неминуемо завершится
просьбой дать взаймы.
Подозрительность была основным "пунктиком"
Любочки, но иначе и быть не могло: ее деятельность
была неотъемлемо связана с финансовыми
операциями, и ей, по-видимому, грех было
жаловаться на то, что многие стали воспринимать
ее прежде всего исходя из этого.
- Весь мир сошел с ума, - недоумевала она. - Не
успеет кто-нибудь позвонить, а я уже по инерции
спрашиваю: "Сколько?"..
В смутные времена Любочка, как многие, оставшиеся
не у дел, дипломированные специалисты, какое-то
время пребывала в панике, но, руководимая
интеллектуальным центром в лице одного из бывших
башковитых сокурсников, развернула бурную
деятельность.
Риска Любочка не боялась, что в скором времени
позволило ей сменить каторжный труд на более
комфортный, побудив призадуматься о неухоженной
внешности и безалаберном образе жизни.
- Мужики вокруг - сплошные идиоты, а рожать-то от
кого-то надо! - жаловалась Любочка.
Этот "кто-то" неожиданно явился в лице
изгнанного из дома супруга, который не имел ни
кола, ни двора, зато управлял иномаркой,
купленной после дележа имущества. На нее и
положила глаз смекалистая Любочка, по удачному
стечению обстоятельств как раз обладавшая тем,
чего не хватало ее изгнанному приятелю -
квартирой.
Недолго музыка играла и, спустя относительно
небольшой промежуток времени, у Любочки появился
славный розовощекий младенец в облике улыбчивой
Лилечки.
"Тифозная" стрижка, стильные "прикиды" -
все говорило о том, что дела у Любочки идут
хорошо. Ее неуемная энергия, фантастическая
активность и поразительная интуиция позволяли
ей блестяще завершать все начинания, а мечты
нередко уносились в светлое будущее, когда она,
покончив, наконец, с хождением по лезвию ножа,
купит уютную квартирку в тихом центре и уйдет на
заслуженный отдых.
Лишь одно обстоятельство огорчало Любочку:
странное отношение к ней старых друзей, которые
звонили, в основном, тогда, когда к этому
вынуждали острые финансовые затруднения.
Вот и теперь, нервно барабаня пальцами по
столику, Любочка настороженно взирала на свою
бывшую одноклассницу.
- Что же, все-таки, стряслось? - вновь повторила
она, предусмотрительно отправив мужа с дочерью в
соседний зал: ей по-прежнему чудилось, что
разговор предстоит серьезный.
Настю огорчили дальновидные уловки Любочки - ей
хотелось подольше полюбоваться прелестным
дитем, но Любочка была непреклонна.
… Трудно сказать, когда наступил тот фатальный
перелом, который прервал их многолетнюю дружбу.
Быть может, виной этому послужили длительные
поездки, а, может, и то, что Любочка была теперь
бизнес-леди, а ее характер, который никогда не
отличался покладистостью, стал и вовсе
взрывоопасным: Любочка привыкла властвовать. Она
изменилась, изменилась далеко не к лучшему, а ее
менторский тон все чаще стал звучать не только в
разговорах с супругом…
Глядя на Любочку, Настя впервые по-настоящему
оробела. Ее пристальный взгляд вопрошал о том,
когда же, наконец, подруга ринется просить у нее
взаймы, но Настя, которую поведение Любочки
окончательно сбило с толку, и вовсе язык
проглотила. Наконец, неловко кашлянув, она
выдавила:
- Понимаешь, столько дел накопилось, ни на что
времени не хватает, вот и надумала позвонить…
Озадаченная улыбка искривила Любочкино лицо.
- О`кей, - выпалила она, минуту погодя, спешно
допивая кофе. - Пора закругляться.
- Пора, - окончательно смутилась Настя.
- Идем, идем, - суетилась Любочка. - уже холодает, а
дитя легко одето, надо продвигаться к стоянке. У
меня тоже- дел по горло. Как выпадет свободная
минутка - позвоню…
Сытое и довольное дитя, с ярким воздушным шаром в
маленькой пухлой ручке, в сопровождении
заботливого папаши, выпорхнуло из залитого
огнями соседнего зала "Мак-Дональдса".
- Переговоры окончены? - осторожно
поинтересовался папаша.
- Окончены, - быстро отчеканила Любочка. - А теперь
- по домам…
* * *
- И зачем я только позвонила ей, зачем отвлекла от
дел? - сокрушалась Настя, но, как говорится:
"После драки кулаками не машут", и ей ничего
не оставалось, как вновь казнить себя за
содеянное, недоумевая, как могла прийти ей в
голову мысль отвлечь целеустремленную Любочку
такими немыслимыми пустяками.
Шло время, а от Любочки не было ни ответа, ни
привета. Наконец, позвонила.
- Пора повидаться, - лаконично заявила она.
Настя прибыла в условленное место, но что-то
позсказывало ей: Любочка не явится. Так и
случилось. Вместо грациозного силуэта Любочки на
горизонте замаячила коренастая фигура ее
вымуштрованного супруга.
- А Люба занята, - вместо приветствия изрек гонец. -
В последнюю минуту все переигралось, срочные
переговоры - сама понимаешь…
- Да, да, - пытаясь улыбнуться, пролепетала Настя,
все еще надеясь, что будет сказано хоть слово по
поводу несостоявшейся встречи. Но, исполнив свою
миссию, гонец бодрым пружинистым шагом
стремительно удалялся прочь…
Они сидели вдвоем, хрустя чипсами и рассеянно
вглядываясь в плоский экран нового телевизора.
Правда, за последнее время это была его
единственная покупка: избегая лишних затрат на
опостылевший семейный очаг, он предпочитал
экономить для походов на сторону…
* * *
Они сидели вдвоем, хрустя чипсами и рассеянно
вглядываясь в плоский экран нового телевизора.
Правда, он любил не только чипсы, но выбора у него
не было: устав от бесконечных попреков и махнув
на все рукой, она перестала готовить…
* * *
Они сидели вдвоем, хрустя чипсами и рассеянно
вглядываясь в плоский экран нового телевизора.
Правда, раньше они сидели у телевизора втроем, но
их единственное чадо находилось теперь у
бабушки: приняв решение оградить обездоленного
ангелочка от бесконечных скандалов, она увезла
его к себе…
* * *
Они сидели вдвоем, хрустя чипсами и рассеянно
вглядываясь в плоский экран нового телевизора.
Правда, это был уже другой телевизор: предыдущий,
вместе с предыдущим хозяином, переместился в
иное измерение.
Правда, скоро они будут сидеть у телевизора
втроем: ее единственное чадо возвращается.
Правда, тапочки нового хозяина другого цвета, но
это не главное: главное, что он тоже любит чипсы.
Дождь - это вечные слезы Вселенной
Бабушка сидит на старой скрипящей тахте. Ее
взор устремлен на стену - на выцветшую фотографию
деда, скромно, будто извиняясь, теснящуюся в углу
в простенькой потрескавшейся рамке.
- Как долго мы не виделись с тобой! - шепчет она,
пристально вглядываясь близорукими глазами в
темный потускневший прямоугольник. Ее
ослабевший голос дрожит, сморщенные руки
бессильно теребят спавший на плечи убор,
обнаживший поредевшую, покрывшуюся инеем,
макушку. За окном плачет дождь.
- Как долго мы не виделись с тобой! - вновь шепчет
она, и в ее трепещущем голосе столько любви,
столько нежности... Она не замечает нас, а
маленькая надоевшая комната, в последние годы
ставшая для нее Голгофой, больше не печалит ее:
Вселенная, сжавшись в кулак, раздвинула стены,
явившись к ней "на огонек" в бесплотном
окружении полузабытых теней.
- Помнишь, как ты подарил мне эту шаль? - бормочет
она, будто во сне. Воспоминания, словно ожившие
призраки, столпились возле старой скрипящей
тахты. За окном плачет дождь...
Как много игр увлекает нас в детстве!
Ты разгорячен игрой, намереваясь перепрыгнуть
аккуратно выведенный мелом квадрат, и вдруг
сгорбленная несуразная фигура надвигается прямо
на тебя. Еще миг, и ее бесформенная тень поглотит
вожделенную территорию, разрисованную
непонятными, доступными лишь твоему детскому
пониманию, линиями.
Друзья злорадно похихикивают, а сухонький,
испещренный морщинами, старичок все шаркает и
шаркает, еле передвигая несгибающимися ногами.
И откуда только взялся этот чудаковатый старик?
Зачем влачит он свое никчемное существование,
неужели не скучно ему, не тоскливо в этом кипящем
разноцветном мире, который уже почти не
принадлежит ему?
Года сменяются годами, ликующий хор окружающих
тебя голосов постепенно смолкает, и вот, под
сводом негостеприимных небес стенает лишь твой
дребезжащий голос, который, хрипя и фальшивя,
побуждает осознать, что все давно разошлись, и не
для кого больше петь свою унылую песнь.
Старики… Медленной походкой бредете вы по своим
одиноким дорогам, недвижимо сидите в заплаканных
квадратах окон.
Как много вас вокруг, но мы не замечаем этого, как,
пролетая на стремительном гоночном автомобиле,
не замечают заброшенного придорожного кладбища
с безликими крестами и покосившейся оградой…
Эпилепсия… Что знаем мы о тех, чей путь
простирается сквозь мрак неизбежного?
…Спасением стала работа: он печатал, переводил,
писал научные статьи.
Его появлению на свет предшествовало краткое
сумбурное счастье: мать - одна из трех сестер,
обитавших вместе - вышла замуж по любви, но
грянула война, пришла похоронка.
Явившийся в скором времени на свет бледный
болезненный ребенок - все, что у нее осталось.
Помогали и сестры - всегда чуткие, внимательные.
Мальчик подрастал. Пришло время думать об учебе.
Подтвердилось худшее: учиться в школе он не
может…
Одна из сестер - доктор философских наук,
профессор - взвалила эту нелегкую миссию на свои
плечи, вечера напролет просиживая с ним за
книгами.
Помимо Убогого, мужчин в доме не было:
кратковременный брак с выдающимся ученым не стал
идиллией и для его наставницы. Печальными
оказались также сердечные перипетии младшей из
сестер…
Мать отдавала ему все свое время, о повторном
замужестве не могло быть и речи.
- Что будет с ним, когда меня не станет? - снедаемая
тяжкими думами, твердила она.
Убогий, эпилептик… Ведь "убогий" означает:
"у Бога", а раз так, значит - Любимец Божий -
под его покровительством; может, Господь не
допустит, чтобы ему пришлось худо?..
Всплакнув и посоветовавшись друг с другом, они
решают перебраться поближе к брату. Понять можно
- здоровье уже не то… Эта просторная, покинутая
ими, квартира была воистину удачливой: вскоре
после их злополучного переезда идиллия "Три
сестры" превращается в апокалипсис.
Умирает дядя - их любимый брат, с запозданием
принудив осознать, что шаг, предпринятый ими,
оказался бессмысленным: квартиру напротив
оперного не вернуть…
Закат… Одна за другой, уходят из жизни три
сестры; Любимец Богов остается один.
А страсти накаляются: почуяв выгоду,
расписавшиеся в опекунстве родственники
незамедлительно решают действовать. Сиделка,
нанятая "заботливыми" наследниками, уезжала
домой по воскресеньям (мыслимо ли! - ведь знали,
что оставлять одного нельзя). В один из таких,
учрежденных произволом, выходных, гром и грянул.
Он умер мученической смертью - сгорел. В
воскресенье сиделка ушла, остался один, зажег
плиту, а тут начался приступ. Он упал на зажженную
конфорку. Когда пришел в себя, из последних сил
выбежал в коридор, звал соседей. Вызвали
"скорую", отправили в больницу, но спасти не
удалось. Перед смертью все беспокоился, чтобы не
пропали его любимые книги…
- Моя прическа всегда в порядке, - с гордостью
заявила бомжиха, бросая вызов собравшимся.
Ею оказалась миловидная особа, ничуть не похожая
на то ужасное слово, которым ее окрестили.
С каждой репликой загадка странной гостьи
становилась все более интригующей.
Бомжиха спиртного не употребляла, вела себя не
скованно, но и не развязно, ела умеренно, на
расспросы окружающих, в чьем тоне постепенно
стали появляться нотки сочувствия, отвечала без
излишней зажатости, но и без чрезмерной
фамильярности, что к концу вечера подкупило всех
без исключения присутствующих.
- Приодеть бы девчонку надо, - шепнул кто-то. - У
нее, видать, кроме того, что на ней, да рюкзачка
обшарпанного, и нет ничего.
- Хорошая идея, - поддержали его, подливая водочки.
Но вот гости разошлись, комната опустела.
Собралась прощаться и я.
- Можно с тобой? - вдруг спросила она…
* * *
История моей случайной попутчицы была донельзя
простой: интернат в захолустном городке,
непрекращающиеся семейные негаразды, побег в
столицу. В итоге - матрац в полуразрушенном доме и
полная неопределенность в будущем.
- Спасибо, приютили на ночь, - щебетала она, лихо
перепрыгивая лужи. - Хоть отоспалась
по-человечески.
- А обычно где ночуешь?
- В заброшенном доме. Мы выбираем комнаты, где
окна с двойными стеклами, там теплее, - разъяснила
она.
- Кто это - "мы"?
- Я и еще двое: женщина и мужчина. Чем больше людей
в помещении, тем быстрее прогревается воздух. Мы
выбираем дома, где есть вода. Вот сейчас,
например, не дом, а заглядение: в одной из комнат
вода из крана капает! Правда, спускаться
приходится три этажа вниз, но это мелочи - другие
вообще в домах без воды живут.
- Что, вообще не моются?
- Наверное, вообще, - последовал ее безразличный
ответ. - Кстати, если хочешь, пойдем вместе, - все
собственными глазами и увидишь. Я там оставила
куртку, сегодня пойду забирать, а то пропьют -
порядки у них такие…
Любопытство победило, и вот, пробираясь по битым
ступеням, мы карабкаемся вверх, на четвертый
этаж, где местится временное прибежище
бездомных.
В углу, подальше от окна, валялся видавший виды
матрац, заваленный несусветным рваньем.
- Здесь все из мусорника, - предупредила бомжиха,
оглядываясь в поисках куртки. - Не удивляйся, мы -
люди неприхотливые, еще не с тем приходится
мириться. Главное - от холода не помереть…
Порой, завидев бездомных стенающих попрошаек, мы
испытываем нечто, похожее на удивление: а как,
собственно, они живут? - но брезгливость
неминуемо преобладает, заставляя думать лишь о
том, как бы поскорее проскочить мимо…
- Идем сюда, - прервала ход моих мыслей
неунывающая спутница, когда мы снова очутились
на многолюдном проспекте.
- Опять трущобы? - отпрянула я.
Королева Трущоб загадочно хихикнула и указала на
массивную дверь, так же легко и беззаботно
подымаясь по добротным гранитным ступеням, как
минуту назад штурмовала развалины опустевшего
дома.
- Мы пришли, - сообщила она, привычным движением
выхватив из-под дорожки ключи. - Хозяин ровно в
полночь с дамой заявится, а я за его котом
приглядываю, - обосновала она свои действия,
ступая на мягкий ковер…
Спустя минуту, она стремительно опустошала вазу
с фруктами, приготовленную для нее неведомым
покровителем.
- Хозяин разрешил, - вновь уточнила она. - Он
добрый. Мне вообще на людей везет, - если бы не
такие, как он, я бы давно пропала.
Схватив гитару, она заиграла грустную приятную
мелодию, затем - другую, третью. Музыка
расползалась по гулкому коридору и высоким
сводам лепного потолка.
- Еще! - попросила я, когда она перестала играть,
но, видно, эта затея наскучила ей.
- Пойду, приму ванну, - отшвырнув гитару на диван,
заявила она. - Перед уходом не забудь напомнить,
чтоб я конфет взяла. Кстати, надо бы мыло
прихватить, и шампунь не помешает. Хозяин
говорит: "если надо - бери". Ну, ладно, бегу
наливать воду - в запасе еще пару часов, не
пропадать же им даром: неизвестно еще, где
придется ночевать!..
Иногда я спрашиваю себя: а были ли у него
недостатки? Пожалуй - его неизменная,
передавшаяся нам по наследству, непрактичность:
будучи удивительно неприхотливым, дед всегда жил
для других.
Он не мыслил своего существования без книг.
Огромная библиотека, которую он собирал долгие
годы, славилась на всю округу: не было дня, когда
бы кто-нибудь не зашел к доброму доктору за
книгой или своевременным советом. Дед всегда был
рад помочь, в любое время дня и ночи спешил
оказать медицинскую помощь, но, как только
выпадала свободная минута, вновь возвращался к
чтению, которое было необходимо его
беспокойному, жаждущему познаний, интеллекту,
как воздух.
Он всегда мог понять и простить, но при чтении
бездарных научных статей был воистину нетерпим.
Подобные "шедевры" могли ввергнуть его в
ярость. Дед рассказывал, что в молодости он был
вспыльчив, лишь со временем сумев перебороть
себя.
В госпитале, где он начальствовал много лет, его
убеждения были законом для всех. Там не было
места лентяям, подхалимам и взяточникам, равно
как прочим прохвостам всех рангов и званий, с
которыми он расставался без всякого сожаления.
Вечерами дед просматривал многочисленную
корреспонденцию. Я с нежностью вспоминаю его
простенький - светлого полированного дерева -
письменный стол, за которым, порой, мы
просиживали вечера напролет, читая рассказы
Куприна, или рассматривая пейзажи Левитана. В
этом же столе, во всевозможных ящиках и отсеках,
хранились его хирургические инструменты: кривые
иглы, острые скальпели, щипцы, зажимы и прочие,
интригующие меня, вещицы.
Его познания казались мне безграничными. Прослыв
кумиром дворовых мальчишек, он был их бессменным
советчиком. Он помнил название каждого дерева и
кустарника, щебетание каждой пташки, он поведал
мне о жизни птиц и насекомых, об устройстве гнезд
и муравейников, водил смотреть на следы диких
животных и редкую ушастую сову, с увлечением
расказывал о далеких годах детства.
- Дед, расскажи еще, как ты был маленьким, - вновь
требовала я, и его увлекательным историям не было
числа. Он часами рассказывал мне о том, как в
детстве, рыбача с братьями на лодке, сутками
гонял по реке крупного сома, как, собирая
коллекцию птичьих яиц, чуть не погиб от хищного
клюва разъяренной, оберегающей гнездо, орлицы.
Он учил, как собирать и хранить цветы и листья,
как делать из них аппликации, восхищая меня
невероятной выдумкой и изобретательностью. Все
эти поделки красовались под стеклом, долгими
зимними вечерами напоминая нам о счастливых
летних днях и незабываемых осенних прогулках,
когда мы с дедом возвращались из дальних походов
по залитым солнцем лугам или золотому осеннему
лесу.
Дед любил отыскивать причудливые ветки и корни, в
которых видел сходство со сказочными
персонажами или дивными лесными чудовищами. Я по
сей день бережно храню некоторые из них,
вспоминая, как, стоя вдвоем на лестнице, мы
осторожно обрабатывали поверхность вновь
найденного в лесу сокровища, чтобы его не сточили
древесные жучки.
По воскресеньям он взял за правило ходить на
рынок, на обратном пути не забывая прихватить для
бабушки букетик ее любимых гвоздик или сирени, о
которых помнил и в годовщины их свадьбы, несмотря
на то, что со времени того далекого события
пронеслось чуть ли не полвека. Все, что касалось
домашних заготовок на зиму, консервирования
овощей и фруктов, также было частью его
бесконечных хлопот. Он никому не доверял
приготовление особо сложных блюд, сам разделывал
рыбу и потрошил птицу.
Дед не пил. Пьяницы и алкаши вызывали в нем
отвращение.
Тогда, каких-нибудь пару десятков лет назад, реки
были чище, а рыбы - побольше. Порой, на дедову
удочку я умудрялась выловить полосатого
трепещущего окунька с ярко-красными плавниками,
колючего ершика, а то и довольно внушительных
размеров щуку. Сколько радости доставляли эти
дивные мгновения нам с дедом, и, казалось, так
будет всегда…
Я вспоминаю маленький, усыпанный облетающим
яблоневым цветом, больничный сад, где как-то рано
утром я встретилась с дедом. В этот день, по его
просьбе, коллеги сделали ему операцию:
прогрессировала болезнь. Я, как сейчас, помню
этот солнечный весенний садик, дружеское
мимолетное объятие, похудевшую фигуру деда в
развевающемся на ветру больничном халате,
подмигивание его единственного смеющегося
глаза…
Мои мысли и мечты снова возвращаются к
незабываемым временам детства, когда мы с дедом
высаживали на балконе семена душистой маттиолы,
подвязывали вьющийся виноград, с нетерпением
ожидали, когда распустится, и какого цвета
окажется посаженная нами накануне луковица
гладиолуса. Я вновь вспоминаю наши бесчисленные
прогулки по лесу и походы на Птичий рынок, где он
помогал мне подобрать аквариумных рыбок и
растения, разъяснял, как установить подсветку и
кислород, выбрать клетку для кенара или
определить, у кого из чижей и щеглов лучше
"колено", и вновь - бесчисленные
самозабвенные часы, проведенные за чтением…
Почти все мои детские фотографии - с дедом.
-Вы не были в Сиднее?
- Нет, никогда.
У.С. Моэм.*
Книга совсем обветшала: как ни береги, сколько ни
склеивай - страницы так и норовят ускользнуть.
Одно неосторожное движение, и они молниеносно
разлетаются вокруг, вновь заставляя кланяться их
почтенному возрасту.
Я аккуратно перебираю их, бережно проверяю: все
ли на месте?
"Сколь мала жизнь человека, и сколь мал уголок
земли, где он живет…"**
Так начинается полюбившийся мне роман. Наверное,
нет в нем главы, которую мне сложно было бы
продолжить наизусть, но, невзирая на это,
незамысловатый сюжет по-прежнему завораживает.
Тихо шуршат старые пожелтевшие страницы. Тихо
шуршат старые пожелтевшие листья на нашей
маленькой невзрачной, но дорогой сердцу, аллее, а
слова, когда-то давным-давно растрогавшие меня,
как прежде, волнуют: "Сколь мала жизнь
человека, и сколь мал уголок земли, где он
живет"…
___________________
* У. С. Моэм: "Малый уголок"
** Марк Аврелий
Все права автора защищены.
Перепечатка отдельных произведений и всего
сборника в целом без предварительного
разрешения автора запрещена и преследуется по
закону
главная страница
современная
проза
_repeat
© 2002(March) copyrights by starat. All rights reserved. E-mail: starat@yandex.ru