Я в своем саду. Горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных -
лишь согласное гуденье насекомых.
                                                            Иосиф Бродский

Главный корпус пансионата,  наполовину  скрытый  старыми  тополями  и
кипарисами, был мрачным серым зданием, как бы повернувшимся к  морю  задом
по команде безумного Иванушки.  Его  фасад  с  колоннами,  потрескавшимися
звездами и навек согнутыми под  гипсовым  ветром  снопами  был  обращен  к
узкому двору, где смешивались запахи кухни, прачечной и парикмахерской,  а
на набережную выходила  массивная  стена  с  двумя  или  тремя  окнами.  В
нескольких метрах от колоннады  поднимался  бетонный  забор,  по  которому
вправо уходили поблескивающие в лучах заката трубы теплоцентрали.  Высокие
торжественные двери, скрытые в тени опирающегося на колонны циклопического
балкона (скорее даже террасы), были заперты так давно, что даже щель между
ними исчезла под  несколькими  слоями  спекшейся  краски,  и  двор  обычно
пустовал  -  только  иногда  в  него  осторожно  протискивался   грузовик,
привозивший из Феодосии молоко и хлеб.
     Но в этот вечер во дворе не было даже грузовика,  поэтому  гражданин,
облокотившийся на лепное ограждение балкона, не был виден  никому,  кроме,
может быть, пары патрульных чаек, белыми точками плывших в небе. Гражданин
глядел вниз и вправо, на маленький  домик  лодочной  станции,  под  крышей
которого помещалась воронка репродуктора.  Шумело  море,  но  когда  ветер
начинал дуть в сторону пансионата, можно было разобрать обрывки обращенных
к пустому пляжу радиопредложений.
     - ...вовсе не одинаковы, не скроены по одному и тому же шаблону...
     -  ...создал  нас  разными  -  не  часть  ли  это  великого  замысла,
рассчитанного, в отличие от скоротечных планов человека, на многие...
     - ...чего ждет от нас Господь, глядящий на нас с надеждой? Сумеем  ли
мы воспользоваться его даром?..
     - ...он и сам не знает, как проявят себя души, посланные им на...
     Долетели звуки органа. Мелодия была довольно  величественной,  только
время от времени ее прерывало непонятное  "умпс-умпс";  впрочем,  особенно
вслушаться не удалось, потому что музыка  играла  очень  недолго  и  снова
сменилась голосом диктора:
     - Вы слушали передачу из цикла, подготовленного специально для  нашей
радиостанции  по   заказу   американской   благотворительной   организации
"Вавилонские реки"... по воскресеньям... по адресу: "Голос Божий",  Блисс,
Айдахо, США.
     Репродуктор смолк, и мужчина загнул указательный палец.
     - Ага, - пробормотал он, - сегодня воскресенье. Значит, танцы будут.
     Выглядел он странно. Несмотря на теплый  вечер,  на  нем  были  серая
тройка, кепка и галстук (почти так же был одет  стоявший  внизу  небольшой
южный Ленин, по серебристое лоно увитый виноградом). Но мужчина,  судя  по
всему, не страдал от жары и чувствовал себя вполне в своей тарелке. Иногда
только он посматривал на часы, оглядывался и что-то укоризненно шептал.
     Репродуктор несколько минут  шипел  вхолостую,  а  потом  мечтательно
заговорил по-украински. Тут мужчина услышал за спиной шаги и обернулся. По
балкону к нему шли двое. Первым шагал низенький толстяк в белых  шортах  и
пестрой майке. Следом шел иностранец в панаме, легкой  рубашке  и  светлых
бежевых  штанах,  с  большим  обтекаемым  кейсом  в  руке.  То,  что   это
иностранец, было ясно не столько по одежде, сколько  по  хрупким  очкам  в
тонкой черной  оправе  и  по  нежному  загару  того  особого  набоковского
оттенка, которым кожа покрывается исключительно на других берегах.
     Мужчина в кепке показал пальцем на  свои  часы  и  погрозил  толстяку
кулаком, на что тот ответил криком:
     - Спешат! Врут все!
     Сойдясь, они обнялись.
     - Привет, Арнольд.
     - Здравствуй, Артур. Знакомьтесь, - толстяк повернулся к  иностранцу,
- это Артур, о котором я вам рассказывал. А это  Сэмюэль  Саккер.  Говорит
по-русски.
     - Просто Сэм, - сказал иностранец, протягивая руку.
     - Очень приятно, - сказал Артур. - Как добрались, Сэм?
     - Спасибо, - ответил Сэм, - нормально. А что тут у вас?
     - Все как обычно, - сказал Артур. - Вы себе представляете ситуацию  в
Москве,  Сэм?  Считайте,  тут  то  же  самое,  только   несколько   больше
гемоглобина и глюкозы. Ну  и  витаминов,  конечно,  -  корм  тут  хороший,
фрукты, виноград.
     - И потом, - добавил Арнольд, - насколько  мы  знаем,  вы  на  Западе
просто  задыхаетесь  от  различных  репеллентов  и  инсектицидов,  а  наша
упаковка экологически абсолютно чиста.
     - А санитарно?
     - Простите?
     - Санитарно она чиста? Вы ведь про кожу? - сказал Сэм.
     Арнольд несколько смутился.
     - Н-да, - нарушил Артур неловкую паузу. - Вы к нам надолго?
     - Дня, думаю, на три-четыре, - ответил Сэм.
     - И вы успеете за это время провести маркетинг?
     - Я бы не стал употреблять слово "маркетинг". Просто  хочу  набраться
впечатлений. Составить, так сказать, общее мнение, насколько целесообразно
развивать здесь наш бизнес.
     - Отлично, - сказал  Артур.  -  Я  уже  наметил  несколько  образцов,
которые  в  достаточной  степени  репрезентативны,   и,  думаю,  завтра  с
утречка...
     - О нет, - сказал Сэм. - Никаких потемкинских деревень. Я предпочитаю
двигаться  наугад.  Как  ни  странно,  при  этом  получаешь  самое  верное
представление о ситуации. И не завтра с утра, а прямо сейчас.
     - Как? - ахнул Артур. - А отдохнуть? Выпить с дорожки?
     - Действительно, - сказал Арнольд, - лучше  бы  завтра.  И  по  нашим
адресам. А то у вас сложится искаженное представление.
     -  Если  у  меня  сложится  искаженное  представление,  у  вас  будет
достаточно времени, чтобы его исправить, - ответил Сэм.
     Уверенным спортивным движением он вскочил на перила  балкона  и  сел,
свесив в пустоту ноги. Двое остальных, вместо  того  чтобы  удержать  его,
влезли на ограждение сами.  Артур  проделал  эту  операцию  без  труда,  а
Арнольду она удалась только со второй попытки, и сел он не так, как первые
двое, а спиной ко двору, словно для того, чтобы  голова  не  кружилась  от
высоты.
     - Вперед, - сказал Сэм и прыгнул вниз.
     Артур молча последовал за  ним.  Арнольд  вздохнул  и  спиной  вперед
повалился следом, как аквалангист, опрокидывающийся в море с борта лодки.


     Окажись у этой сцены свидетель,  он,  надо  полагать,  перегнулся  бы
через перила, ожидая увидеть внизу три изувеченных тела. Но он  не  увидел
бы там ничего, кроме восьми небольших луж, расплющенной пачки  от  сигарет
"Приморские" и трещин на асфальте.
     Зато если бы он обладал нечеловечески  острым  зрением,  то  смог  бы
разглядеть вдалеке трех комаров, улетающих в сторону скрытого за деревьями
поселка.
     Что почувствовал  бы  этот  воображаемый  наблюдатель  и  как  бы  он
поступил  -  растерянно  полез  бы  вниз  по  ржавой  пожарной   лестнице,
единственному пути, ведущему прочь с давно и наглухо заколоченной террасы,
или - кто знает? - ощутив в своей душе новое неведомое чувство, сел бы  на
серое лепное ограждение и повалился бы следом за тремя  собеседниками?  Не
знаю. Да и вряд ли кто-нибудь знает, как поступил бы  тот,  кто  на  самом
деле не существует, но зато обладает нечеловечески острым зрением.


     Отлетев на несколько метров от стены, Сэм оглянулся  на  компаньонов.
Артур с Арнольдом превратились в небольших комаров характерного цвета "мне
избы серые твои", когда-то доводившего до слез  Александра  Блока;  теперь
они с мутной завистью глядели на своего  спутника,  покачиваясь  в  потоке
воздуха, восходящем от нагретой за день земли.
     Только неудобное устройство ротовых органов удержало Сэма Саккера  от
самодовольной гримасы. Он выглядел совсем иначе: он был  светло-шоколадной
раскраски, с изящными  длинными  лапками,  поджарым  брюшком  и  реактивно
скошенными назад  крыльями;  если  изменившиеся  лица  Артура  и  Арнольда
заканчивались толстым штырем, похожим не то на иглу титанического  шприца,
не то на измеритель скорости на носу реактивного истребителя, то губы Сэма
элегантно вытягивались в шесть тонких упругих  отростков,  между  которыми
торчал  длинный  острый  хоботок,  -   словом,   понятно,   как   выглядел
москит-кантатор рядом с двумя простыми  русскими  насекомыми.  К  тому  же
Артур с Арнольдом летели каким-то бабьим брассом, а движения крыльев  Сэма
скорее напоминали баттерфляй, поэтому двигался он намного  быстрее  и  ему
даже иногда приходилось зависать в воздухе, чтобы подождать спутников.
     Летели молча. Сэм описывал широкие круги вокруг  Артура  и  Арнольда,
которые угрюмо посматривали на его эволюции; особенно плохо было Арнольду,
которого тянула к земле поблескивавшая в его брюхе рубиновая  капля.  Куда
летел Сэм, было непонятно - он выбирал  дорогу  по  ему  одному  известным
приметам, несколько раз поворачивал и  менял  высоту,  зачем-то  влетел  в
окно, промчался по длинному пустому чердаку и вылетел  с  другой  стороны;
наконец навстречу поплыла белая стена с окном в синей раме, и  все  вокруг
накрыла густая тень росших вокруг дома  груш.  Сэм  снизился,  подлетел  к
невысокому окну, затянутому белой марлей, и приземлился на криво  прибитую
доску, служившую карнизом. Артур с Арнольдом сели рядом. Как  только  стих
тонкий звон крыльев, перекрывавший почти все остальные звуки, стал  слышен
доносящийся из-за марли храп.
     Сэм вопросительно посмотрел на Артура.
     - Тут дырка должна быть в углу, - шепотом сказал тот. -  Обычно  наши
делают.
     Дырка оказалась узкой щелью между  рамой  и  марлей.  Артур  с  Сэмом
протиснулись в нее без особого труда, а у  Арнольда  возникли  проблемы  с
брюхом; он долго сопел и отдувался и пролез только тогда,  когда  спутники
втянули его внутрь за лапки.
     В комнате было темно; пахло одеколоном, плесенью и  потом.  В  центре
размещался  большой  стол,  покрытый  клеенкой;  рядом  стояли  кровать  и
тумбочка, на которой блестел ровный ряд граненых флаконов. На  кровати,  в
ворохе скомканных простыней, лежало полуобнаженное  тело,  свесившее  одну
синюю трикотажную ногу к полу. Оно содрогалось в спазмах неспокойного  сна
и, естественно, не заметило появления на тумбочке недалеко от своей головы
трех комаров.
     - Что это у него за татуировка? - тихо спросил Сэм, когда  его  глаза
привыкли к полумраку. - Ну, Ленин и Сталин - это понятно, а  почему  снизу
написано "лорд"? Это что, местный аристократ?
     - Нет, - ответил Артур. - Это аббревиатура. "Лягавым отомстят  родные
дети."
     - Он ненавидит собак?
     -  Понимаете,  -  снисходительно  ответил  Арнольд,  -  это   сложный
культурный пласт. Если я сейчас  начну  давать  объяснения,  мы  буквально
утонем. Давайте лучше, раз уж прилетели, брать пробу, пока материал спит.
     - Да-да, - сказал Сэм. - Вы совершенно правы.
     Он  взмыл  в  воздух  и  после  грациозного  иммельмана  над  лежащим
приземлился на участок тонкой и нежной кожи возле уха.
     - Арнольд, - восхищенно прошептал Артур, - ну и ну... Он же беззвучно
летает.
     - Америка, - констатировал Арнольд. - Ты лети присмотри за ним, а  то
мало ли.
     - А ты?
     - Я здесь подожду, - сказал Арнольд и похлопал себя лапкой по брюху.
     Артур взлетел и, стараясь звенеть по  возможности  тише,  подлетел  к
Сэму. Тот пока еще не делал лунки и сидел на буграх кожи,  между  которыми
торчали волосы, походившие на молодые березки.
     Сэм встал, прислонился к одной из березок и  задумчиво  уставился  на
далекие холмы сосков в густых рыжих зарослях.
     - Знаете, - сказал он, когда  Артур  приземлился  рядом,  -  я  много
путешествую, и что меня всегда  поражает,  это  уникальная  неповторимость
каждого пейзажа. Я недавно был в Мексике -  конечно,  не  сравнить.  Такая
богатая, знаете,  щедрая  природа,  даже  слишком  щедрая.  Бывает,  чтобы
напиться,  долго  бредешь  сквозь  грудной  чапараль,  пока  не   находишь
подходящего места. Ни на миг нельзя терять бдительности - с вершины волоса
на тебя может напасть дикая вша, и тогда...
     - А что, вша может напасть? - недоверчиво спросил Артур.
     - Видите ли, мексиканские вши очень ленивые,  и  им,  конечно,  легче
высосать кровь из тонкого комариного брюшка,  чем  добывать  пищу  честным
трудом. Но они очень неповоротливы, и если вша  нападает,  обычно  все  же
успеваешь взлететь. А в воздухе может сбить  блоха.  Словом,  это  суровый
мир, жестокий, но в то  же  время  прекрасный.  Я,  правда,  больше  люблю
Японию.  Знаете,  эти   долгие   желтые   пространства,   почти   лишенные
растительности, но все же не похожие на пустыню. Когда смотришь на  них  с
высоты, кажется, что попал в глубокую древность. Но все это, конечно, надо
видеть самому. Ничего нет красивее японских ягодиц, когда их чуть  золотит
первый рассветный луч и обдувает тихий ветер... Боже, как прелестна бывает
жизнь!
     - А здесь вам нравится?
     - Каждый пейзаж имеет свое очарование, - уклончиво ответил Сэм.  -  Я
бы сравнил эти места (он кивнул головой в сторону нависшего над шеей  уха)
с Канадой в районе Великих Озер. Только  здесь  все  ближе  к  неосвоенной
природе, все запахи естественные... - он ткнул лапкой в основание  волоса,
- мы ведь и забыли, как она пахнет, мать-сыра кожа...
     По интонации, с которой Сэм произнес последние  слова,  Артур  понял,
что тот щеголяет знакомством с русской идиоматикой.
     - В общем, - добавил Сэм, - разница  примерно  как  между  Японией  и
Китаем.
     - А вы и в Китае бывали? - спросил Артур.
     - Приходилось.
     - А в Африке?
     - Сколько раз.
     - Ну и как?
     - Не могу сказать, чтобы мне особо понравилось. Такое  ощущение,  что
попадаешь на другую планету. Все черное, мрачное. И потом -  поймите  меня
правильно, я не расист, но местные комары...
     Артур не нашел, о чем  еще  спросить,  и  Сэм,  вежливо  улыбнувшись,
приступил к работе. Выглядело это непривычно. Он отогнул боковые отростки,
его острый хоботок с невероятной скоростью завибрировал и,  словно  нож  в
колбасу, погрузился в почву у основания ближайшей березки.
     Артур тоже собирался напиться, но, представив себе, как его грубый  и
толстый нос будет с хрустом входить в  неподатливую  кожу,  застеснялся  и
решил подождать. Сэм ухитрился попасть в  капилляр  с  первой  попытки,  и
теперь его брюшко из коричневого постепенно делалось красноватым.
     Поверхность под ногами дрогнула, донеслось  тихое  мычание  выдоха  -
Артур был уверен, что тело сделало это по своим внутренним  причинам,  без
всякой связи с происходящим, но все же ему стало чуть не по себе.
     - Сэм, - сказал он, - сворачивайтесь. Тут вам не Япония.
     Сэм не обратил на его слова никакого внимания. Артур поглядел на него
и вздрогнул. Пушистое рыльце  Сэма,  минуту  назад  бывшее  осмысленным  и
интеллигентным, странно исказилось, а выпуклые волосатые глаза, обведенные
похожей  на  оправу  тонкой  черной  линией,  перестали  выражать   вообще
что-либо, словно из зеркала души превратились в две  угасшие  фары.  Артур
приблизился и слегка толкнул Сэма.
     - Эй, - настойчиво сказал он, - пора.
     Сэм никак не отреагировал. Тогда Артур толкнул его  сильнее,  но  тот
словно врос в почву. Его брюшко  продолжало  надуваться.  Вдруг  тело  под
ногами заворочалось и издало хриплый рык.  Артур  в  панике  подпрыгнул  и
заорал что было мочи:
     - Арнольд! Сюда!
     Но Арнольд, встревоженный суетой и криками, уже подлетал сам.
     - Что ты звенишь на всю комнату? Что случилось?
     - Что-то с Сэмом, - отвечал Артур,  -  его,  по-моему,  парализовало.
Никак растолкать не могу.
     - Давай его под крылья. Ага, вот так.  Осторожно,  ты  ему  на  лапку
наступил. Сэм, лететь можете?
     Сэм слабо кивнул. Кожа, на которой они  стояли,  затряслась  и  стала
крениться вправо.
     - Быстро вверх! Он встает! Сэм, машите крыльями, потом поздно  будет!
- кричал Артур, поддерживая  погрузневшее  туловище  Сэма  и  еле  успевая
уворачиваться от его крыльев, бессмысленно ходящих взад-вперед.
     Наконец, кое-как удалось сесть на тумбочку. Тело поднялось с кровати,
нависло над комарами, и в страшной тишине из-под  потолка  на  них  черной
тенью понеслась огромная ладонь. Когда Артур с  Арнольдом  уже  собирались
швырнуть Сэма навстречу судьбе и взмыть в разные стороны, ладонь  изменила
направление, метко схватила один из стоящих на тумбочке флаконов и исчезла
вверху; раздался далекий рев пружин; тело опять закачалось на койке.
     - Артур, - тихо спросил Арнольд, - ты не знаешь, что в этих флаконах?
     - А это лес, - вдруг сказал Сэм. - Русский наш лес.
     - Какой лес?
     - Кипр шипр, - непонятно отозвался Сэм.
     - Сэм, вы в порядке? - спросил Арнольд.
     - Я? - зловеще усмехнулся Сэм. - Я-то в порядке. А вот с вами порядок
мы еще наведем...
     - Надо его на воздух быстрее, - озабоченно сказал Артур.
     Арнольд кивнул и попытался поднять Сэма, но тот хлестнул  его  крылом
по рылу, взмыл  в  воздух,  понесся  к  окну  и  с  невероятной  ловкостью
проскочил сквозь узкую щель  между  рамой  окна  и  марлевым  экраном,  за
которым уже синели сгустившиеся южные сумерки.


     Утро следующего дня было тихим. Сползающий  с  гор  туман  затекал  в
кипарисовые  аллеи,  и  сверху  казалось,  что   под   его   поверхностью,
рассеченной параллельными зелеными дамбами, нет никакого  дна,  а  если  и
есть, то очень далеко. Редкие прохожие казались чем-то вроде рыб, медленно
плывущих на небольшой глубине; их  очертания  были  неясными,  и  Артур  с
Арнольдом уже два раза снижались напрасно, приняв за Сэма Саккера  сначала
размокшую коробку от телевизора, а потом  маленький  стог  сена,  накрытый
куском полиэтилена.
     - Может, сел на попутку и в Феодосию уехал? - нарушил молчание Артур.
     - Может, может, - отвечал Арнольд. - Все может.
     - Гляди, - сказал Артур, - не он?
     -  Нет,  -  всмотревшись,  сказал  Арнольд,  -  не  он.  Это   статуя
волейболиста.
     - Да нет, дальше, у ларька. Из кустов выходит.
     Арнольд увидел крупный предмет, издалека похожий на большой  навозный
шар. Предмет вывалился из кустов,  покачиваясь  докатился  до  скамейки  и
плюхнулся на нее, вытянув вперед странно тонкие ноги.
     - Садимся, - сказал Арнольд.
     Через минуту они вышли из-за пустого газетного ларька,  оглядели  три
или четыре метра видимого  пространства  и  сели  на  лавку  по  бокам  от
толстяка. Несомненно, это был Сэм, но от того Сэма, который вчера  вечером
стоял на балконе пансионата, он отличался очень сильно.  Дело  было  не  в
увеличившемся  животе  -  эта  обычная  для   комаров   трансформация   не
заслуживала внимания, -  а  в  лице,  которое,  оставаясь  тем  же  самым,
казалось теперь чем-то набитым, но не так,  как,  например,  фаршированный
яблоками гусь, а скорее как фаршированное гусем яблоко.
     "Черт, - подумал Артур,  глядя  на  спокойный  и  жутковатый  профиль
иностранца, - может, ему эту группу крови нельзя? Может, у него аллергия?"
     - Еле вас нашли, Сэм, - заговорил Арнольд.
     - А чего меня искать, -  сказал  Сэм,  -  вот  он  я.  Сами,  значит,
подрулили.
     Говорил он новым, незнакомым голосом, глухим и медленным.
     - Где же вы ночевали? - спросил Артур. - Неужели прямо на лавке?  Тут
ведь места для вас незнакомые, а народ сейчас знаете какой...
     Сэм неожиданно повернулся к Артуру и сгреб его за лацканы.
     - Что вы, Сэм... -  отдирая  его  руки,  зашипел  Артур,  -  пустите!
Пустите! На нас люди смотрят!
     Это было неправдой -  на  него  и  Сэма  смотрел  только  растерянный
Арнольд.
     - Признайся, блядь, - сурово сказал Сэм, - ведь сосешь русскую кровь?
     - Сосу, - тихонько ответил Артур.
     Сэм  высвободил  одну  руку  и  чугунными  пальцами  схватил  за  шею
Арнольда.
     - И ты сосешь?
     - И я, - потрясенно сознался Арнольд.
     Рука давила на плечи Арнольда с такой силой, что он осел под ней, как
штангист, попытавшийся взять слишком большой  вес,  и  даже  вспомнил  про
каменную десницу из трагедии Пушкина,  которую  читал  еще  личинкой.  Сэм
погрузился в молчание, как бы обдумывая, что еще сказать.
     - Так что ж вы ее сосете-то? - туповато спросил он минуты через три.
     - Пить хочется, - жалко сказал Артур.
     Арнольд не видел его - все заслоняло выпирающее брюхо  Сэма,  похожее
на одинокий красный парус. Арнольд почувствовал обиду за унижение в голосе
товарища.
     - А что это за намеки такие? - язвительно спросил  он.  -  Мы  всякую
сосем. Да и вы разве не сосете? Я такие разговоры давно понял. Просто сами
высосать хотите до последней капли, и  все.  Вон  брюхо-то  какое.  Нам  с
Артуром за неделю столько не выпить.
     Сэм отпустил Артура и  потрогал  ладонью  свой  огромный  колышущийся
живот.
     -  Вставай,  страна  огромная,  -  пробормотал  он  и  с  напряжением
приподнялся, рукой чуть не размазав Арнольда по скамейке. Запрокинув  лицо
вверх, он несколько раз коротко глотнул воздух, потом  нагнул  голову,  но
вместо того чтобы чихнуть, как можно было предположить по увертюре, окатил
асфальт  перед  собой  струей  темно-вишневой  рвоты,  пахнущей  кровью  и
одеколоном, и его огромный живот уменьшился сразу наполовину.
     - Где я? - озираясь, спросил он  голосом,  уже  немного  напоминающим
голос прежнего Сэма.
     - Вы у друзей,  -  сказал  полураздавленный  Арнольд,  чувствуя,  как
слабеет сдавившая его плечо рука. - Не волнуйтесь.
     Сэм помотал головой и посмотрел на огромную кровавую лужу у себя  под
ногами.
     - Что происходит? - спросил он.
     - Понимаете, -  заговорил  Артур,  -  произошла  техническая  ошибка.
Попался бракованный экземпляр. Вы не думайте, что все у нас "Русский  лес"
пьют...
     От этих слов глаза Сэма сразу заволокло прежней  мутью,  и  он  снова
сгреб Артура с Арнольдом.
     - А ну пошли, - сказал он.
     - Куда это? - испуганно спросил Артур.
     - Увидишь. Пить им, сукам, захотелось...
     Увлекая за  собой  слабо  сопротивляющихся  компаньонов,  Сэм  сделал
несколько монументальных шагов по аллее в сторону набережной, и его  снова
вырвало, на этот раз намного более  основательно.  Широкий  темный  ручей,
обдав  Артура  с  Арнольдом  небывалым  запахом  (так  могли  бы  пахнуть,
наверное, картонные орхидеи  демонстрантов),  заструился  по  асфальтовому
уклону. Арнольд почувствовал, что кисть, только что крюком тягача тащившая
его за собой, теперь сама цепляется за его шею в поисках опоры.
     - Вроде все, - сказал он Артуру, перехватывая руку Сэма.  -  Проведем
его по набережной, пусть отдышится.
     - Что это с ним было? - спросил Артур.
     - Не очень устойчивая психика, - ответил Арнольд. - Перепил  крови  и
потерял контроль. Что-то вроде транса.
     Аллея кончилась, и все трое пошли по набережной. Сэм уже передвигался
сам, слегка пошатываясь и поправляя  очки,  на  одном  из  стекол  которых
успела появиться трещина.
     - Сэм, вы в порядке? - спросил Арнольд.
     - Кажется, да, - слабым голосом ответил Сэм.
     - Идти сами можете?
     - Господа, - сказал Сэм, - прошу меня извинить. Я в ужасе  от  своего
поведения.
     - Ерунда какая, - весело сказал Арнольд. - Подумаешь. Мы уж и  забыли
все.
     - Говорил я, - влез Артур, - отдохнуть надо сначала.
     - Я извиняюсь, - сказал Сэм, - а где мой портфель?
     Арнольд огляделся по сторонам. Кейса нигде не было видно.
     - Вот незадача. А что у вас там? Что-нибудь ценное?
     - Ничего особенного. Материалы для консервации. Видеокамера.  Но  как
теперь пробы брать?
     - Ясно, - сказал Арнольд, - вы его там и забыли.  Сейчас  вернемся...
Ну хорошо, хорошо, Сэм. Понимаю. Я лично слетаю и все выясню.
     - Но какой шквал эмоций, - проговорил Сэм, -  какой  водопад  чувств!
Поверите, меня чуть не смело.
     Артур с Арнольдом бережно усадили худенькое дрожащее тело на лавку  и
устроились по бокам. Сэм мелко дрожал.
     - Успокойтесь, Сэм, - по-матерински зашептал Арнольд, -  видите,  как
вокруг хорошо и тихо.  Вон  чайки  летают,  девушки  ходят.  Вон  кораблик
плывет. Красота какая, а?
     Сэм поднял глаза. Сквозь туман  по  бетонным  плитам  набережной  уже
брели первые утренние отдыхающие. Со стороны столовой долетели два голоса:
детский, что-то неразборчиво спросивший,  и  авторитетный  басок,  так  же
неразборчиво что-то ответивший.
     Из тумана появился невысокий  пластинчатоусый  мужчина  в  спортивном
костюме, следом плелся мальчик с наполненной чем-то тяжелым пляжной сумкой
в руке. Он догнал мужчину и пошел рядом, косясь на Сэма и  его  спутников.
На ногах у мальчика были синие вьетнамки, и он шаркал левой ногой,  потому
что одна из резиновых тесемок была порвана.

- Папа, видел, какие странные дяди? -  сказал  мальчик,  когда  лавка
осталась позади.
     Отец сплюнул на дорогу.
     - Пьянь, - сказал он.  -  Будешь  себя  так  вести,  тоже  вроде  них
вырастешь.
     Откуда-то в его руках появился кусок слежавшегося  навоза.  Он  кинул
его сыну, и мальчик еле успел подставить руки. Из отцовских слов  было  не
очень ясно, как надо или не надо себя вести, чтобы вырасти таким, как  эти
дяди, но едва в ладони  шлепнулся  теплый  навоз,  все  стало  понятно,  и
мальчик молча опустил папин подарок в сумку.
     Из тумана выплыла длинная и узкая палатка, похожая на стоящий на боку
спичечный  коробок.   Внутри   за   разноцветными   сигаретными   пачками,
парфюмерными  флаконами  и  позорными   кооперативными   штанами   скучала
продавщица. За ее  спиной  дымилось  замызганное  стекло  гриль-машины,  в
которой жарились белые равнодушные куры. На стене палатки висела  колонка,
из которого рывками вылетала музыка, словно ее сквозь черный пластмассовый
динамик прокачивал невидимый велосипедный насос.
     - Простите, а где тут пляж? - спросил отец у продавщицы.
     Продавщица высунула руку из окошка и молча указала пальцем в туман.
     - Гм... А сколько вон те стаканчики стоят? - спросил отец.
     Продавщица тихо ответила.
     - Ничего себе, - сказал отец. - Ну давайте.
     Он протянул стаканчики сыну, тот положил их в сумку, и они  двинулись
дальше. Палатка исчезла, а впереди появился небольшой мост. За  ним  туман
оказался еще гуще - ясно был виден только  бетон  под  ногами,  и  еще  по
сторонам просвечивали размытые зеленые полосы, похожие не то  на  огромные
стебли травы, не то на деревья. Вместо неба над головой был  низкий  белый
свод тумана, а слева иногда появлялись пустые бетонные емкости для земли с
ребристыми стенками - они расширялись  кверху  и  из-за  этого  напоминали
перевернутые пивные пробки.
     - Папа, - спросил мальчик, - а из чего состоит туман?
     Отец задумался.
     - Туман, - сказал он, протягивая сыну  несколько  маленьких  кусочков
навоза, - это мельчайшие капельки воды, висящие в воздухе.
     - А почему они не падают на землю?
     Отец поразмышлял и протянул мальчику еще один кусок.
     - Потому что они очень маленькие, - сказал он.
     Мальчик опять не успел заметить, откуда папа взял навоз,  и  поглядел
по сторонам, словно пытаясь разглядеть эти маленькие капельки.
     - Мы не заблудимся? - озабоченно спросил он. - Ведь вроде уже  должен
быть пляж.
     Отец не ответил. Он молча шел сквозь туман, и  ничего  не  оставалось
делать, кроме как следовать за ним. Мальчику померещилось, что они с отцом
ползут  у  подножия  главной  елки  мира  сквозь  огромные  клочья   ваты,
изображающей снег, ползут неясно куда, и отец лишь делает вид,  что  знает
дорогу.
     - Папа, и куда это мы только идем, идем...
     - Чего?
     - Так...
     Мальчик поднял глаза и увидел сбоку неясное мерцание.  В  белой  мгле
нельзя было разобрать, где находится его источник и что это светится -  то
ли часть тумана совсем рядом сияет голубым огнем, то ли издалека  пытается
пробиться луч включенного неизвестно кем прожектора.
     - Папа, гляди!
     Отец поднял глаза и остановился.
     - Что это такое?
     - Не  знаю,  -  сказал  отец,  трогаясь  дальше.  -  Наверно,  фонарь
какой-нибудь забыли погасить.
     Мальчик пошел следом, косясь на уплывающий назад свет.
     Несколько минут они шли молча; мальчик иногда оглядывался,  но  света
больше не было видно. Зато в голову опять стали приходить странные, ни  на
что не похожие мысли, какие в нормальном месте никогда не возникли бы.
     - Слышишь, пап, - сказал мальчик, - мне сейчас вдруг показалось,  что
мы с тобой давно заблудились. Что мы только думаем, что идем  на  пляж,  а
никакого пляжа на самом деле нет. И даже страшно стало...
     Отец рассмеялся и потрепал мальчика по  голове.  Потом  в  его  руках
откуда-то появился такой здоровый кусок навоза,  что  его  хватило  бы  на
голову крупной навозной бабы.
     - Знаешь, как в народе говорят, - сказал он, передавая кусок сыну,  -
жизнь прожить - не поле перейти.
     Мальчик уклончиво кивнул, с трудом втиснул папин подарок в свою сумку
и перехватил ее поудобнее, потому что тонкий полиэтилен  ручек  уже  начал
растягиваться.
     - А бояться не надо, - сказал  отец,  -  этого  не  надо...  Ты  ведь
мужчина, солдат. На вот.
     Получив новый кусок навоза, мальчик попытался удержать его  в  руках,
но сразу же выронил, а следом на бетон шлепнулась сумка, и там  хрустнули,
разбившись, стаканы. Мальчик сел на  корточки  у  сумки,  из  которой  при
падении вывалилась большая часть  навоза,  потрогал  ее  рукой,  испуганно
поднял глаза на отца, но вместо ожидаемой хмурой гримасы обнаружил на  его
лице торжественное и немного официальное умиление.
     - Вот ты и стал взрослым, - помолчав, сказал отец и вручил сыну новую
пригоршню навоза. - Считай, сегодня твой второй день рождения.
     - Почему?
     - Теперь ты уже не сможешь нести весь навоз в руках.  У  тебя  теперь
будет свой Йа, как у меня и мамы.
     - Свой Йа? - спросил мальчик. - А что такое Йа?
     - Посмотри сам.
     Мальчик внимательно поглядел на отца  и  вдруг  увидел  рядом  с  ним
большой полупрозрачный серо-коричневый шар.
     - Что это? - испуганно спросил он.
     - Это мой Йа, - сказал отец. - И теперь такой же будет у тебя.
     - А почему я его раньше не видел?
     - Ты был еще маленьким. А сейчас ты вырос  достаточно  и  уже  можешь
увидеть священный шар сам.
     - А почему он такой зыбкий? Из чего он?
     - Зыбким, - сказал отец, - тебе шар кажется потому, что ты только что
его увидел. Когда привыкнешь, поймешь, что  это  самая  реальная  вещь  на
свете. А состоит он из чистого навоза.
     - А-а, - протянул мальчик, - так вот где ты все время навоз  брал.  А
то ты его мне все даешь, даешь, но откуда -  непонятно.  У  тебя  его  вон
сколько, оказывается. А какое ты слово сказал?
     - Йа. Это священный египетский  слог,  которым  навозники  уже  много
тысячелетий называют свой шар, - торжественно ответил отец. - Пока твой Йа
еще маленький, но постепенно он будет становиться  все  больше  и  больше.
Часть навоза дадим тебе мы с мамой, а потом ты научишься находить его сам.
     Мальчик все еще сидел на корточках, недоверчиво глядя на  отца.  Отец
улыбнулся и чмокнул губами.
     - А где я буду находить навоз? - спросил мальчик.
     - Вокруг, - сказал отец и указал рукой в туман.
     - Но там же никакого навоза нет, папа.
     - Наоборот, там один навоз.
     - Я не понимаю, - сказал мальчик.
     - Держи. Сейчас поймешь. Чтобы все вокруг стало навозом,  надо  иметь
Йа. Тогда весь мир окажется в твоих руках. И ты будешь толкать его вперед.
     - Как это можно толкать вперед весь мир?
     Отец положил руки на шар и чуть толкнул его вперед.
     - Это и есть весь мир, - сказал он.
     - Что-то я не понимаю, - сказал мальчик, - как это навозный шар может
быть всем миром. Или как это весь мир может стать навозным шаром.
     - Не все сразу, -  сказал  отец,  -  подожди,  пока  твой  Йа  станет
побольше, тогда поймешь.
     - Шарик же маленький.
     - Это только так кажется, - сказал отец. - Посмотри, сколько навоза я
тебе сегодня дал. А мой Йа от этого совсем не уменьшился.
     - Но если это весь мир, то что же тогда все остальное?
     - Какое остальное?
     - Ну, остальное.
     Отец терпеливо улыбнулся.
     - Я знаю, это сложно понять, - сказал он. - Но, кроме навоза,  ничего
просто нет. Все, что я вижу вокруг, - отец широким жестом обвел  туман,  -
это на самом деле Йа. И цель жизни - толкать его вперед. Понимаешь?  Когда
смотришь по сторонам, просто видишь Йа изнутри.
     Мальчик наморщился и некоторое время думал. Потом он  начал  сгребать
вывалившийся перед ним  навоз  ладонями  и  с  удивительной  легкостью  за
несколько минут слепил шар, не особо круглый, но все же  несомненный.  Шар
был высотой точь-в-точь с мальчика, и это показалось ему странным.
     - Папа, - сказал он, - ведь только что навоза у меня была всего  лишь
одна сумка. А здесь его полгрузовика. Откуда он взялся?
     - Здесь весь навоз, который мы с мамой дали тебе с рождения, - сказал
отец. - Ты его все время нес с собой, просто не видел.
     Мальчик оглядел стоящий перед ним шар.
     - Значит, теперь надо толкать его вперед?
     Отец кивнул головой.
     - А все вокруг и есть этот шар?
     Отец опять кивнул.
     - Но как же я могу одновременно видеть этот шар изнутри и толкать его
вперед?
     - Сам не знаю, - развел руками отец. - Вот когда  вырастешь,  станешь
философом и всем нам объяснишь.
     - Хорошо, - сказал мальчик, - если ничего, кроме навоза, нет, то  кто
же тогда я? Я-то ведь не из навоза.
     - Попробую объяснить, - сказал отец, погружая руки в шар и  передавая
сыну еще горсть. -  Правильно,  вот  так,  вот  так,  ладошками...  Теперь
погляди внимательно на свой шар. Это ты и есть.
     - Как это так? Я ведь вот, - сказал мальчик и показал на себя большим
пальцем.
     - Ты неправильно думаешь, - сказал отец. -  Ты  логически  рассуждай.
Если ты говоришь про что-то "Йа", то значит, это ты и есть. Твой Йа и есть
ты.
     - Мое ты и есть Йа? - переспросил мальчик. - Или твое ты?
     - Нет, - сказал отец, - твой Йа и есть ты. Сядь на лавку,  успокойся,
и сам все увидишь.
     То,  что  отец  назвал  лавкой,  было  длинным  и   толстым   бревном
квадратного сечения, лежащим на границе видимости. Один его  торец  сильно
обгорел - видно, перекинулся огонь из подожженной урны, - и  теперь  лавка
напоминала во много раз увеличенную спичку. Мальчик  подкатил  свой  Йа  к
лавке, уселся и поглядел на отца.
     - А туман не помешает? - спросил он.
     - Нет, - ответил отец. - Вон, гляди, уже почти видно.  Только  больше
никуда не смотри.
     Мальчик поглядел на папу, недоверчиво пожал  плечами  и  уставился  в
неровную поверхность своего свежеслепленного шара. Под  его  взглядом  она
постепенно разгладилась и  даже  заблестела.  Потом  она  начала  делаться
прозрачной, и внутри шара стало заметно движение. Мальчик вздрогнул.
     Из глубины шара на него глядела шипастая черная голова  с  крошечными
глазками и мощными челюстями. Шеи не было - голова  переходила  в  твердый
черный панцирь, по бокам которого шевелились зазубренные черные лапки.
     - Что это такое? - спросил мальчик.
     - Это отражение.
     - Чего?
     - Ну как же так? Ведь только что все понял, а? Давай опять логически.
Спроси себя сам - если я вижу перед собой отражение  и  знаю,  что  передо
мной Йа, что я вижу?
     - Себя, наверно, - сказал мальчик.
     - Вот, - сказал отец, - понял наконец.
     Мальчик задумался.
     - Но ведь отражение всегда бывает в чем-то,  -  сказал  он,  поднимая
взгляд на рогатую и черную папину морду, поблескивающую бусинками глаз.
     - Правильно, - сказал отец, - ну и что?
     - В чем оно?
     - Как в чем? Ну ты даешь. Все же у тебя  перед  глазами.  Конечно,  в
самом себе, в чем же еще?
     Мальчик долго молчал, вглядываясь в  навозный  шар,  а  потом  закрыл
лапками морду.
     - Да, - наконец сказал он изменившимся голосом. - Конечно. Понял. Это
Йа. Конечно, это же Йа и есть.
     - Молодец, - сказал отец, слезая  со  спички  и  чуть  привставая  на
четырех задних лапках, чтобы передними ухватиться  за  свой  шар.  -  Идем
дальше.


     Туман вокруг достиг такой плотности, что скорее походил на клубы пара
в бане, и о движении можно было судить только по медленно уплывающим назад
насечкам на бетоне. Через каждые три метра из  белого  небытия  появлялись
забитые грязью щели между плитами - в некоторых росла трава. На краях плит
были неглубокие выемки с ржавыми железными скобами,  предназначенными  для
крюка подъемного крана. Больше  об  окружающем  мире  ничего  нельзя  было
сказать.
     - А Йа есть только у навозников? - спросил мальчик.
     - Почему? Йа есть у всех насекомых. Собственно  говоря,  насекомые  и
есть их Йа. Но только скарабеи в состоянии  его  видеть.  И  еще  скарабеи
знают, что весь мир - это тоже часть их Йа, поэтому  они  и  говорят,  что
толкают весь мир перед собой.
     - Так что, выходит, все вокруг тоже навозники? Раз у них есть Йа?
     - Конечно.  Но  те  навозники,  которые  про  это  знают,  называются
скарабеями. Скарабеи - это те, кто несет древнее знание о сущности  жизни,
- сказал отец и похлопал лапкой по шару.
     - А ты скарабей, папа?
     - Да.
     - А я?
     - Еще не совсем, -  сказал  отец.  -  Над  тобой  должно  совершиться
главное таинство.
     - А что это за главное таинство?
     -  Понимаешь,  сынок,  -  сказал  отец,  -  его   природа   настолько
непостижима, что лучше о ней даже не говорить. Просто  подожди,  пока  это
произойдет.
     - А долго ждать?
     - Не знаю, - сказал отец. - Может, минуту. А может, три года.
     Он с выдохом толкнул свой шар дальше и побежал за ним.
     Глядя на  отца,  мальчик  старательно  копировал  все  его  движения.
Отцовские руки при каждом толчке  глубоко  погружались  в  навоз,  и  было
непонятно, как это он успевает их вытаскивать.
     Мальчик попытался так же глубоко погрузить руки в шар,  и  с  третьей
попытки это удалось - для этого просто надо было сложить пальцы  щепоткой.
Поворачиваясь, шар утаскивал за  собой  руки,  и  выскочить  они  успевали
только тогда, когда казалось, что ноги вот-вот оторвутся от земли. "А что,
если еще глубже?" - подумал мальчик и изо всех сил воткнул руки  в  навоз.
Шар покатился вперед, ноги мальчика оторвались от земли, и сердце  екнуло,
словно он первый раз в жизни  делал  "солнышко"  на  качелях.  Он  взлетел
вверх,  замер  на  миг  в  полуденной  точке  и  понесся  вниз  вместе   с
накатывающейся на бетон навозной сферой. Падая, он понял, что  шар  сейчас
проедет по нему, но даже не успел  испугаться.  Наступила  тьма,  а  когда
мальчик  пришел  в  себя,  его  уже  поднимала  вверх  та  самая  навозная
полусфера, которая только что придавила его к бетону.
     - Доброе утро, - послышался папин голос. - Как спалось?
     - Что же это такое,  папа?  -  спросил  мальчик,  пытаясь  перебороть
головокружение.
     - Это жизнь, сынок, - ответил отец.
     Поглядев в его сторону, мальчик увидел серо-коричневый шар, катящийся
вперед сквозь белую мглу. Папы нигде не было - но, приглядевшись,  мальчик
заметил  на  поверхности  навоза  размазанный  нечеткий  силуэт,   который
крутился вместе с шаром. В этом  силуэте  можно  было  выделить  туловище,
руки, ноги и даже два глаза, их взгляд был устремлен одновременно и внутрь
шара, и наружу. Эти глаза печально смотрели на мальчика.
     - Молчи, сынок, молчи.  Йа  знаю,  что  ты  спросишь.  Да.  Со  всеми
происходит именно это. Мы, скарабеи, просто единственные, кто это видит.
     - Папа, - спросил маленький шар, - а почему же йа раньше  думал,  что
ты идешь за своим шаром и толкаешь его вперед?
     - А это потому, сынок, что ты был еще маленький.
     - И всю жизнь так, башкой о бетон...
     - Но все-таки жизнь прекрасна, - с  легкой  угрозой  сказал  отец.  -
Спокойной ночи.
     Мальчик глянул вперед и увидел наезжающую на глаза бетонную плиту.
     - Доброе утро, - сказал большой шар, когда  тьма  рассеялась,  -  как
настроение?
     - Никак, - ответил маленький.
     - А ты старайся, чтобы оно у тебя было хорошее. Ты молодой,  здоровый
- о чем тебе грустить? То ли де...
     Большой шар вздрогнул и замолчал.
     - Ты ничего не слышишь? - спросил он у маленького.
     - Ничего, - ответил тот. - А что йа должен слышать?
     - Да вроде... Нет, показалось, - сказал  большой  шар.  -  О  чем  йа
говорил?
     - О настроении.
     - Да. Ведь мы сами создаем себе настроение и все  остальное.  И  надо
стремиться, чтобы... Опять.
     - Что? - спросил маленький.
     - Шаги. Не слышишь?
     - Нет, не слышу. Где?
     - Впереди, - ответил большой шар, - как будто слон бежит.
     - Это тебе кажется, - сказал маленький. - Спокойной ночи.
     - Спокойной ночи.
     - Доброе утро.
     - Доброе утро, - вздохнул большой. - Может, и кажется. Ты знаешь,  йа
ведь старый уже. Здоровье шалит. Иногда утром проснусь и думаю -  вот  так
буду где-нибудь катиться и...
     - Почему, - сказал маленький, - вовсе ты не старый.
     - Старый, старый, - с грустью отозвался большой.  -  Скоро  тебе  уже
придется обо мне заботиться. А ты, небось, не захочешь...
     - Как не захочу? Захочу.
     - Это ты сейчас так думаешь. А потом у тебя своя жизнь начнется, и...
Вот опять.
     - Что опять? - нетерпеливо спросил маленький шар.
     - Шаги. Ой... А теперь колокол бьет. Не слышишь?
     Большой шар остановился.
     - Покатили вперед, - сказал маленький шар.
     - Нет, - сказал большой, - ты катись, а йа тебя догоню.
     - Ладно, - согласился маленький и исчез в тумане.
     Большой шар оставался на месте. Никаких шагов больше слышно не  было,
и он медленно тронулся вперед.
     - Сынок! - крикнул он. - Эй! Ты где?
     - Йа здесь, - ответил голос из тумана. - Спокойной ночи!
     - Спокойной ночи!
     - Доброе утро!
     - Доброе утро! - крикнул большой шар,  покатился  в  сторону,  откуда
долетел ответ, и двигался довольно долго, пока не стало ясно,  что  они  с
сыном разминулись.
     - Эй! - крикнул он снова. - Ты где?
     - Йа здесь.
     На этот раз голос долетел издалека и слева. Большой шар двинулся было
туда, но сразу же испуганно замер. Впереди  раздался  громоподобный  удар,
такой сильный, что даже бетон под ногами мелко  задрожал.  Следующий  удар
раздался ближе, и навозный шар увидел  огромную  красную  туфлю  с  острым
каблуком, врезавшимся в бетон в нескольких метрах впереди.
     - Папа! Я теперь тоже слышу шаги! Что это? -  долетел  далекий  голос
сына.
     - Сынок! - отчаянно прокричал отец.
     - Папа!


     Мальчик закричал от страха и поднял взгляд. Над его головой мелькнула
тень, и на миг ему показалось, что он видит красную туфлю с темным  пятном
на подошве, уносящуюся в небо, и еще показалось, что в неимоверной высоте,
куда взмыла туфля,  возник  силуэт  огромной  расправившей  крылья  птицы.
Мальчик с трудом отлепил руки от навозного шара и кинулся к месту,  откуда
последний раз долетел отцовский голос. Через несколько шагов он  наткнулся
на большое темное пятно на асфальте, поскользнулся и чуть не упал.
     - Папа, - тихо сказал он.
     Видеть  то,  что  осталось  от  папы,  было  слишком  тяжело,  и  он,
постепенно понимая, что произошло, побрел назад к своему шару.  Перед  его
глазами встала добрая папина морда со страшными только на  вид  хитиновыми
рогами и полными любви бусинками глаз, и он заплакал. Потом  он  вспомнил,
как папа, протягивая ему  кусок  навоза,  говорил,  что  слезами  горю  не
поможешь, и перестал плакать.
     "Папина  душа  полетела  на  небо,  -  подумал  он,  вспомнив  быстро
уносящееся вверх пятно на огромной подошве, - и я уже ничем не  смогу  ему
помочь".
     Он поднял  взгляд  на  шар,  удивился,  каким  тот  стал  большим  за
последнее время, потом посмотрел на свои руки и со вздохом положил  их  на
теплую податливую поверхность навоза. Поглядев  последний  раз  туда,  где
оборвалась папина жизнь (ничего, кроме тумана,  видно  уже  не  было),  он
толкнул Йа вперед.
     Шар был таким массивным, что требовал всего внимания и всей  силы,  и
мальчик полностью погрузился в свой нелегкий труд. В его  голове  мелькали
смутные мысли - сначала о судьбе, потом о папе, потом о  себе  самом  -  и
скоро он приноровился, и уже не надо было  толкать  шар,  достаточно  было
просто бежать вслед за ним на тонких черных лапках, чуть приподняв  морду,
чтобы длинный хитиновый вырост на нижней челюсти не цеплял за шар.  А  еще
через несколько шагов лапки достаточно глубоко увязли в навозе, шар поднял
мальчика, обрушил на бетон, и жизнь вошла в свое русло, по которому шар  и
покатился вперед.
     Бетонная плита наезжала на глаза, и наступала тьма, а когда появлялся
свет, оставалась только слабая память о  том,  что  минуту  назад  снилось
что-то очень хорошее.
     "Йа вырасту большой, женюсь, у меня будут дети, и йа научу их  всему,
чему меня научил папа. И йа буду с ними таким же добрым, каким он  был  со
мной, а когда йа стану старым, они будут обо  мне  заботиться,  и  все  мы
проживем долгую счастливую жизнь", - думал он, просыпаясь и поднимаясь  по
плавной окружности навстречу новому дню движения сквозь холодный туман  по
направлению к пляжу.

Вверху было только небо и  облако  в  его  центре,  похожее  на  чуть
улыбающееся плоское лицо с закрытыми глазами. А внизу долгое время не было
ничего, кроме тумана, и когда он наконец рассеялся, Марина так устала, что
еле держалась в воздухе. С высоты было заметно  не  так  уж  много  следов
цивилизации: несколько бетонных молов, дощатые навесы над пляжем,  корпуса
пансионата и домики на далеких склонах. Еще была видна глядящая ввысь чаша
антенны на вершине холма и стоящий рядом вагончик  из  тех,  что  называют
наваристым словом "бытовка". Вагончик и антенна были ближе всего к небу, с
которого медленно спускалась Марина, и она разглядела, что антенна  ржавая
и старая, дверь вагончика крест-накрест заколочена досками, а стекла в его
окне выбиты. От всего этого веяло печалью, но ветер пронес Марину мимо,  и
она сразу же забыла об увиденном.  Расправив  полупрозрачные  крылья,  она
сделала в воздухе прощальный  круг,  взглянула  напоследок  в  бесконечную
синеву над головой и стала выбирать место для посадки.
     Выбирать было особенно не из чего - достаточно  пустого  пространства
было только на набережной, и Марина понеслась над бетонными плитами, еще в
воздухе начав перебирать ногами. Посадка чуть  не  кончилась  катастрофой,
потому что в плитах попадались металлические решетки  для  стока  воды,  и
Марина чудом не угодила в одну из них тонким каблуком.  Коснувшись  ногами
земли, она быстро побежала вперед, стуча красными  каблучками  по  бетону,
метров через тридцать погасила инерцию, остановилась и огляделась.
     Первым объектом, с которым она встретилась  в  новом  для  нее  мире,
оказался большой фанерный щит, где было нарисовано  несбывшееся  советское
будущее и его прекрасные обитатели - Марина на минуту впилась глазами в их
выцветшие нордические лица, над которыми висели  похожие  на  ватрушки  из
"Книги о вкусной и здоровой пище" космические станции,  а  потом  перевела
взгляд на закрывавшую полстенда  афишу,  написанную  от  руки  на  ватмане
широким плакатным пером:
     ПРИШЕЛЬЦЫ СРЕДИ НАС
     Лекция о летающих тарелках и их пилотах
     Новые факты. Демонстрация фотографий
     Для желающих после лекции проводится
     СЕАНС ЛЕЧЕБНОГО ГИПНОЗА
     Лекцию и сеанс проводит лауреат
     Воронежского слета экстрасенсов
     кандидат технических наук
     А. У. Пауков
     В кустах за афишей подрагивали последние сгустки тумана, но небо  над
головой было уже ясным и с него вовсю светило солнце. В  конце  набережной
был мост над впадающим в море сточным ручьем, а за  ним  стоял  ларек,  от
которого доносилась музыка - именно такая, какая и  должна  играть  летним
утром над пляжем. Справа от Марины, на  лавке  перед  душевым  павильоном,
дремал старик с гривой желтовато-седых волос, а в нескольких метрах слева,
возле похожих на маленькую белую виселицу весов, ждала клиентов женщина  в
медицинском халате.
     Марина услыхала шуршание крыльев, подняла голову и увидела  еще  двух
снижающихся муравьиных самок, повторяющих маневры, которые несколько минут
назад проделала она. С их плеч свисали точно такие же сумки, как у Марины,
и одеты они были так же - в джинсовые юбки, кооперативные блузки и красные
туфельки на острых каблуках. Та, что летела впереди и ниже, пронеслась над
ограждением набережной и, набирая  высоту,  помчалась  над  морем.  Вторая
пошла  было  на  посадку,  потом,  видно,  передумала  и  быстро  замахала
крыльями, пытаясь подняться, но было уже поздно, и она  на  всей  скорости
врезалась в витрину палатки. Раздались звон стекол и крики;  Марина  сразу
же отвела глаза, успев только заметить, что к месту происшествия  кинулось
несколько прохожих.
     Рядом по набережной, задрав крылья и балансируя сумкой, пробежала еще
одна только что приземлившаяся перепончатокрылая самка.  Марина  поправила
на плече сумочку,  развернулась  и  неспешно  пошла  вдоль  длинного  ряда
скамеек.
     На душе у нее стало легко и покойно, и если бы еще не жали  туфельки,
было бы совсем хорошо. Навстречу попадались загорелые мужчины в плавках  -
они оценивающе обводили стройную маринину фигуру  глазами,  и  от  каждого
такого взгляда делалось тепло  и  начинало  сладко  сосать  под  ложечкой.
Марина дошла до моста над  ручьем,  полюбовалась  белой  полосой  пены  на
границе моря и суши, послушала шорох перекатывающейся под волнами гальки и
повернула назад.
     Через несколько шагов она ощутила неясное томление - пора было что-то
сделать. Марина никак не могла взять в толк, что именно, пока не  обратила
внимания на тихий шелест за спиной. Тогда она сразу поняла - или,  скорее,
вспомнила.
     Крылья, которые до сих пор волочились за ней по пыли, были не  нужны.
Она подошла к краю тротуара, огляделась по сторонам и нырнула в кусты. Там
она присела, сунула руку за плечо, поймала ладонью основание крыла  и  изо
всех сил дернула. Ничего не произошло - крыло  держалось  слишком  прочно.
Марина дернула второе, и тоже безрезультатно. Тогда она  наморщила  лоб  и
задумалась.
     - А, ну да,  -  пробормотала  она  и  открыла  сумочку.  Первым,  что
попалось ей под руку, был небольшой напильник.
     Пилить крылья было не больно, но все же неприятно; особенно раздражал
скребущий звук, от которого в  лопатках  возникало  подобие  зубной  боли.
Наконец крылья упали в траву, и  от  них  остались  только  выступы  возле
лопаток и две дыры в кофточке. Марина сунула напильник в  сумку,  и  в  ее
душу вернулся радостный покой. Она вынырнула из кустов на  залитую  светом
набережную.
     Мир вокруг был прекрасен. Но в чем именно  заключалась  эта  красота,
сказать было трудно: в предметах, из которых состоял мир,  -  в  деревьях,
скамейках, облаках, прохожих - ничего особенного вроде бы не было, но  все
вместе складывалось в ясное обещание счастья,  в  честное  слово,  которое
давала жизнь. У Марины внутри прозвучал вопрос, выраженный не  словами,  а
как-то по другому, но означавший несомненно:
     "Чего ты хочешь, Марина?"
     И Марина, подумав, ответила что-то хитрое, тоже не выразимое  словами
- но вложила в этот ответ всю упрямую надежду молодого организма.
     - Вот такие песни, - прошептала она, глубоко вдохнула пахнущий  морем
воздух и пошла по набережной навстречу сияющему дню. Вокруг  прохаживалось
довольно много муравьиных самок; они ревниво поглядывали друг на  друга  и
на Марину, на что она отвечала такими же взглядами; впрочем, смысла в этом
не было, потому что различий между ними не существовало абсолютно никаких.
     Не успела Марина подумать, что надо бы чем-нибудь  себя  занять,  как
увидела прибитую к деревянному столбу стрелку с надписью:
     Кооператив "ЛЮЭС"
     Видеобар с непрерывным показом французских художественных фильмов
     Стрелка указывала на тропинку, ведущую к большому  серому  зданию  за
деревьями.
     Видеобар оказался затхлым подвалом с кое-как подмалеванными  стенами,
пустыми сигаретными пачками над стойкой и мерцающим в углу экраном.  Сразу
за  дверью  Марину  остановил  выпуклый  мужик  в  спортивном  костюме   и
потребовал два шестьдесят за вход. Марина полезла  в  сумку  и  нашла  там
маленький кошелек из черного дерматина; в  кошельке  оказались  два  мятых
рубля и три двадцатикопеечные монеты.  Она  пересыпала  их  в  мускулистую
ладонь, которая сжала  деньги  тремя  пальцами,  а  четвертым  указала  на
свободное место за столиком.
     Вокруг большей частью были недавно приземлившиеся девушки  в  дырявых
на спине блузках. Телевизор, в  который  они  завороженно  глядели,  очень
напоминал небольшой аквариум, по единственной  прозрачной  стене  которого
время от времени пробегала радужная рябь. Марина  устроилась  поудобней  и
тоже стала глядеть в аквариум.
     Внутри плавал мордастый мужчина средних  лет  в  накинутой  на  плечи
дубленке. Подплыв к стеклу, он влажно поглядел на Марину, а  потом  сел  в
машину красного цвета и поехал домой. Жил он в большой квартире, с женой и
похожей на Жанну д'Арк юной служанкой, которая по сюжету вроде не была его
любовницей, но немедленно заставила Марину задуматься - трахнул он  ее  во
время съемок или нет.
     Мужчина любил очень многих женщин, и часто, когда он стоял у залитого
дождем окна, они обнимали его за  плечи  и  задумчиво  припадали  щекой  к
надежной спине. Тут в фильме было явное противоречие - Марина ясно видела,
что спина у мужчины очень надежная (она даже сама мысленно припала  к  ней
щекой), но, с другой стороны, он только и делал, что туманным утром бросал
заплаканных женщин в гостиничных номерах, и на надежности его спины это не
сказывалось  никак.  Чтобы  напряженная  половая  жизнь   мужчины   обрела
необходимую романтическую полноту, вокруг иногда возникали то  африканские
джунгли, где он, чуть пригибаясь под пулями и снарядами, брал  интервью  у
командира наемников, то Вьетнам, где он в  кокетливо  сдвинутой  каске,  с
журналистским микрофоном в руке, под дивную французскую песню - тут Марине
на глаза навернулись прозрачные слезы - брел среди призывно  раскинувшихся
трупов молоденьких американцев, которым  мордастый  мужчина,  несмотря  на
возраст, совсем не уступал в отваге и  мужской  силе.  Словом,  фильм  был
очень тонкий и  многоплановый,  но  Марину  интересовало  только  развитие
сюжета, и она с облегчением вздохнула, когда герой снова оказался в старом
добром Париже, в гостиничном номере, за окном которого было туманное утро,
и к широкой и надежной спине мужчины припала заключительная щека.
     Под конец Марина так ушла в свои мечты, что толком не  заметила,  как
погас волшебный аквариум и она оказалась на улице; в себя  она  пришла  от
ударившего в глаза солнца, поспешила в тень и пошла по кипарисовой  аллее,
примеряя к своей жизни самые понравившиеся кусочки фильма.
     Вот она лежит в кровати, на ней желтый шелковый халат, а на  тумбочке
рядом стоит корзина цветов. Звонит телефон, Марина снимает трубку и слышит
голос мордастого мужчины:
     - Это я. Мы расстались пять минут назад, но вы позволили звонить  вам
в любое время.
     - Я уже сплю, - грудным голосом отвечает Марина.
     - В это время в Париже сотни развлечений, - говорит мужчина.
     -  Хорошо,  -  отвечает  Марина,  -  но  пусть   это   будет   что-то
оригинальное.
     Или так:  Марина  (в  узких  темных  очках)  запирает  автомобиль,  и
остановившийся  рядом  мордастый  мужчина  делает  тонкое   замечание   об
архитектуре.  Марина  поднимает  глаза  и  смотрит  на  него  с   холодным
интересом:
     - Мы знакомы?
     - Нет, - отвечает мужчина, - но могли бы быть знакомы, если бы жили в
одном номере...
     Вдруг Марина позабыла про фильм и остановилась.
     "Куда это я иду?" - растерянно подумала она и поглядела по сторонам.
     Впереди была одинокая белая пятиэтажка с обвитыми  плющом  балконами,
перед пятиэтажкой - иссеченный шинами пыльный пустырь,  на  краю  которого
пованивала декоративная белая мазанка придорожного сортира. Еще была видна
пустая автобусная остановка и несколько глухих  каменных  заборов.  Марина
совершенно четко ощутила, что вперед ей идти не надо, оглянулась и поняла,
что возвращаться назад тоже незачем.
     "Надо что-то сделать",  -  подумала  она.  Что-то  очень  похожее  на
ампутацию крыльев, но другое - вроде бы она только что это помнила и  даже
шла по аллее с туманным пониманием того, куда и для чего она направляется,
но сейчас все вылетело из головы. Марина ощутила то же томление, что и  на
набережной.
     - Если бы мы жили в одном номере, - пробормотала она, - в одном но...
Ох, Господи.
     Она хлопнула себя по лбу. Надо было начинать рыть нору.
     Подходящее место нашлось рядом с  главным  корпусом  пансионата  -  в
широкой щели между двумя гаражами,  где  земля  была  достаточно  сырой  и
годилась для рытья. Марина туфелькой раскидала  пустые  бутылки  и  ржавую
консервную жесть, открыла  сумочку,  вынула  новенький  красный  совок  и,
присев на корточки, глубоко погрузила его в сухой крымский суглинок.
     Первый метр она осилила без особого труда - после слоя почвы началась
смешанная с песком глина, рыть которую было несложно. Правда,  когда  край
ямы оказался на уровне груди, она пожалела, что не  сделала  нору  шире  -
было бы легче выкидывать землю. Но вскоре  она  придумала,  как  облегчить
себе работу. Сначала она как следует разрыхляла грунт под ногами, а потом,
когда его набиралось  много,  горстями  выкидывала  за  край  ямы.  Иногда
встречались обломки кирпичей, камни, осколки старых бутылок и гнилые корни
давно срубленных деревьев - это осложняло работу,  но  не  сильно.  Марина
была настолько поглощена своим занятием,  что  не  знала,  сколько  прошло
времени; выкидывая из ямы очередной мокрый  булыжник,  она  заметила,  что
небо уже потемнело, и очень удивилась.
     Наконец яма достигла такой  глубины,  что,  выкидывая  землю,  Марине
приходилось подниматься на цыпочки, и она  почувствовала,  что  пора  рыть
вбок. Это оказалось сложнее, потому что грунт  здесь  был  неподатливый  и
совок часто лязгал о камни, но делать нечего; Марина, сжав зубы, на  время
растворила свою личность в работе, и от всего мира остались только  земля,
камни и совок. Когда она пришла в себя, первая камера была  почти  готова.
Вокруг царила  темнота,  и  когда  Марина  выползла  из  бокового  хода  в
вертикальную часть норы, высоко над ее головой загадочно мигали звезды.
     Марина чувствовала оглушительную усталость, но  знала,  что  ложиться
спать ни в коем случае нельзя. Она вылезла из ямы на поверхность  и  стала
раскидывать отработанную землю, чтобы никто не заметил вход в нору.  Земли
было слишком много, и Марина поняла, что поблизости всю  ее  не  спрятать.
Она чуть подумала, сняла с себя юбку и  завязала  подол  узлом.  Получился
довольно вместительный мешок. Марина ладонями  затолкала  в  него  столько
земли, сколько влезло, с трудом закинула груз на плечо и пошатываясь пошла
к пустырю. Светила луна, и сначала Марине было страшно выйти из  тени,  но
потом она решилась, быстро пробежала по залитому голубым светом пустырю за
гаражами и ссыпала землю на обочине дороги. Второй раз это было уже не так
страшно, а в третий она даже перестала  коситься  на  окна  пятиэтажки,  в
которых не то горели тусклые лампы, не то просто отражалась  луна.  Быстро
перемещаться мешали туфельки, один каблук сломался,  когда  она  еще  рыла
нору, - и Марина скинула их, поняв, что туфли больше не нужны.
     Бегать босиком стало легче, и довольно скоро на краю  дороги  выросла
куча земли, словно сброшенная самосвалом, а  вход  в  нору  перестал  быть
заметен со стороны. Марина валилась с ног, но у нее  все  же  хватило  сил
отыскать кусок картонного сигаретного  ящика  с  нарисованным  зонтиком  и
красной надписью "Parisienne", которым она,  спускаясь  в  нору,  прикрыла
вход. Теперь все было сделано. Она успела.
     - Хорошо, -  пробормотала  она,  со  счастливой  улыбкой  сползая  по
шершавой земляной стене на пол и вспоминая мордастого мужика из фильма,  -
хорошо. Но пусть это будет что-нибудь оригинальное...
     Весь следующий день она спала - один только раз ненадолго проснулась,
подползла к выходу и, чуть отодвинув картонку, выглянула  наружу.  В  нору
ударил косой солнечный луч и долетел щебет  птиц,  такой  счастливый,  что
даже  показался  ненатуральным,  словно   на   дереве   сидел   Иннокентий
Смоктуновский и щелкал  соловьем.  Марина  вернула  картонку  на  место  и
поползла назад в камеру.
     Когда она проснулась в следующий раз, первое, что она  почувствовала,
был голод. Марина открыла сумку, которая раньше решала все ее проблемы, но
там остались только узкие черные очки, совсем как  у  девушки  из  фильма.
Марина решила вылезти наружу и тут заметила, что юбки, из которой  прошлой
ночью получился мешок, нигде нет - видно, она  так  и  осталась  у  дороги
вместе с последней порцией земли. Туфелек на ногах тоже не было  -  Марина
вспомнила, что сбросила их, когда они стали мешать.  Лезть  в  таком  виде
наружу нечего было и думать. Марина села на землю  и  заплакала,  а  потом
опять уснула.
     Когда  она  проснулась,  было  темно.  За  время  сна  что-то  в  ней
изменилось - теперь Марина не раздумывала, можно ли выходить в таком  виде
наружу. Она просто нащупала в темноте совок, откинула  картонку,  вылезла,
присела и подняла глаза к небу.


     Удивительно красива крымская ночь. Темнея, небо поднимается  выше,  и
на нем ясно проступают звезды.  Из  всесоюзной  здравницы  Крым  незаметно
превращается в римскую провинцию, и в  душе  оживают  невыразимо  понятные
чувства всех тех, кто так же стоял когда-то  на  древних  ночных  дорогах,
слушал треск цикад и, ни о чем особо не думая,  глядел  в  небо.  Узкие  и
прямые кипарисы кажутся колоннами, оставшимися от давно снесенных  зданий,
море шумит точно так же, как тогда (что бы  это  "тогда"  ни  значило),  и
перед тем как толкнуть навозный шар дальше, успеваешь на миг  ощутить,  до
чего загадочна и непостижима жизнь и какую крохотную часть того,  чем  она
могла бы быть, мы называем этим словом.
     Марина опустила глаза и потрясла головой, чтобы собраться с  мыслями.
Мысли натряслись такие: надо сходить на рынок и выяснить обстановку.
     Марина медленно пошла к  темной  скале  пансионата,  высоко  поднимая
ноги, чтобы не споткнуться. Вокруг видно почти  ничего  не  было,  и,  как
Марина ни осторожничала, через несколько шагов она ступила в ямку и упала,
чуть не сломав сустав. От боли  у  нее  прояснилось  в  голове,  и  Марина
поняла, что на четвереньках двигаться гораздо удобней  и  безопасней.  Она
вприпрыжку потрусила вперед, выскочила на  обсаженную  цветами  освещенную
дорожку и побежала к фонарям набережной - перемещалась она на трех лапках,
потому что в четвертой был сжат зазубренный и  ободранный  долгой  работой
совок.
     Рынок оказался просто частью набережной  под  металлическим  навесом.
Вокруг никого не было, и Марина принялась шарить возле  пустых  прилавков,
пытаясь отыскать хоть что-нибудь съедобное. Минут за  двадцать  она  нашла
множество давленых груш  и  яблок,  несколько  слив,  два  полуобглоданных
кукурузных початка и совершенно целую виноградную  гроздь.  Она  наполнила
всем этим найденный здесь же рваный пластиковый пакет  и  пошла  к  пустым
столикам возле угасшего мангала - днем она заметила, как здесь пили пиво и
ели шашлык, и решила посмотреть, не осталось ли чего на столах.
     - Самка, где виноград брали?
     Марина от неожиданности так испугалась, что чуть не  выронила  сумку.
Но когда она  оглянулась,  то  испугалась  еще  сильнее  и  отпрыгнула  на
несколько шагов назад. Перед ней стояла худая женщина в измазанных  глиной
синих  трусах  и  рваной  блузке.  Ее  глаза  дико  горели,  волосы   были
перепачканы землей и всклокочены, а руки и ноги сильно  исцарапаны.  Одной
рукой она прижимала к груди фанерный ящик с объедками, а в другой  держала
точно такой же совок, как у Марины, и по этому совку  Марина  поняла,  что
перед ней тоже муравьиха.
     - А там вон, - ответила она и показала совком в сторону прилавков,  -
только там нет больше. Кончился.
     Женщина сладко улыбнулась и  шагнула  к  Марине,  не  спуская  с  нее
горящих глаз. Марина сразу все поняла, пригнулась и выставила перед  собой
совок. Тогда женщина бросила ящик в траву, зашипела и прыгнула на  Марину,
целясь ей головой в живот. Марина успела заслониться от  удара  пакетом  и
смазала женщину совком по лицу, а потом еще пнула  ногой.  Самка  в  синих
трусах завизжала и отскочила.
     - Катись отсюда, гадина! - крикнула Марина.
     - Сама гадина, - пятясь и дрожа, прошипела женщина, - поналетели  тут
к нам, суки позорные...
     Марина шагнула к ней, размахнулась совком,  и  женщина  быстро-быстро
убежала в темноту. Марина склонилась  над  ее  ящиком,  выбрала  несколько
мягких мокрых помидоров получше и положила в свой пакет.
     - Еще кто к кому поналетел! Сраная уродина! - победно крикнула она  в
ту сторону, где скрылась женщина, и зашагала к мосту;  не  дойдя  до  него
нескольких метров,  она  остановилась,  подумала,  вернулась  и  захватила
брошенный сраной уродиной ящик.
     "Какая страшная", - с омерзением думала она по дороге.
     Сложив продукты в углу норки,  Марина  опять  вылезла  и,  словно  на
крыльях, на четвереньках понеслась к пансионату. У нее было очень  хорошее
настроение.
     - Вот такие песни, - шептала она, зорко вглядываясь во тьму.
     Наконец она нашла то, что искала, - на газоне  стоял  маленький  стог
сена, накрытый полиэтиленом. Марина заметила его еще  в  первый  день.  За
несколько рейдов она перетаскала к  себе  все  сено,  потом,  удивляясь  и
радуясь своей лихости, подкралась к  стене  пансионата  и  медленно  пошла
вдоль нее, пригибаясь,  когда  проходила  мимо  окон.  Одно  из  них  было
открыто,  и  из-за  него  доносилось  громкое  дыхание   спящих.   Марина,
отвернувшись,  чтобы  случайно  не  увидеть  своего  отражения  в  стекле,
подкралась  к  черному  проему,  подпрыгнула,  одним  сильным  и  красивым
движением сорвала висевшую в окне штору и не оборачиваясь кинулась назад к
норке.

Зеркало в тяжелой раме  из  тусклого  дерева,  висевшее  над  спинкой
кровати, казалось совершенно черным,  потому  что  отражало  самую  темную
стену комнаты. Иногда Митя щелкал  зажигалкой,  и  по  черной  поверхности
зеркала проходили оранжевые волны, но зажигалка быстро нагревалась,  и  ее
приходилось гасить. Из окна на кровать падало чуть-чуть  света,  хотя  уже
был вечер,  и  на  танцплощадке  начала  играть  музыка.  Сквозь  марлевую
занавеску можно было различить в темноте далекие вспышки разноцветных ламп
- точнее, не сами вспышки, а их отсветы на листве.
     Митя лежал в полутьме, задрав ноги в кроссовках на высокую решетчатую
спинку кровати, и поглаживал рукой  Марка  Аврелия  Антонина,  сплющенного
веками в небольшой зеленый параллелепипед, листать который было уже темно.
Рядом  лежала  другая  книга,  китайская,  называвшаяся  "Вечерние  беседы
комаров У и Цэ".
     "Удивительно, - думал он, - чем глупее песня и чем  чище  голос,  тем
больше она трогает. Только ни в коем случае не надо  задумываться,  о  чем
они поют. Иначе все..."
     Лежать дальше было утомительно. Митя вынул из книги  исписанный  лист
бумаги, сложил его вчетверо, сунул в карман  и  встал.  Нашарив  на  столе
сигареты, он отпер дверь и вышел наружу.  Узкий  проход  между  курортными
домиками освещало только  соседнее  окно;  была  видна  калитка,  лавка  у
проволочной изгороди и длинные бледные травы в русле высохшего ручья. Митя
запер дверь, увидел свое отражение в стекле и хмыкнул. С некоторых пор  он
стал выглядеть в темноте довольно странно - тяжелые крылья,  сложенные  на
его спине, казались плащом из серебряной парчи, доходившим почти до земли,
и Мите иногда бывало интересно, что видят на их месте другие.
     За  светящейся  занавеской  соседнего  домика  играли   в   карты   и
разговаривали. Там жила семейная пара, а сейчас у них,  судя  по  голосам,
были гости.
     - Теперь черви, - говорил мужской голос. - Ну,  конечно,  изменилась,
Оксан. Ты еще спрашиваешь. С тобой все по-другому стало.
     - Ну, а лучше  или  хуже?  -  требовательно  спросил  тонкий  женский
голосок.
     - Ну как... Теперь ответственность  появилась,  -  задумчиво  ответил
мужской голос. -  Знаю,  куда  после  работы  идти.  Ну  и  ребенок,  сама
понимаешь... Играю втемную.
     - У тебя же и так минус четыреста, - вмешался другой мужской голос.
     - А что делать? - спросил первый. - Девятка червей.
     Митя  зажег  сигарету  (на  огонек  зажигалки   метнулось   несколько
крохотных насекомых), прошел через  калитку  и  перепрыгнул  сухое  русло.
Осторожно преодолев несколько метров полной темноты, он  продрался  сквозь
кусты, вышел на асфальт,  остановился  и  поглядел  назад.  Светлая  линия
дороги доходила до вершины холма и обрывалась, а дальше были видны  черные
силуэты гор. Одна из них, та,  что  справа,  напоминала  со  стороны  моря
огромного бронированного  орла,  наклонившего  голову  вперед;  с  катера,
который ходил по вечерам мимо, бывали иногда заметны  непонятные  огни  на
вершине - наверное, там стоял маяк. Сейчас огней не было.
     Сделав несколько затяжек, Митя кинул  окурок  на  асфальт,  тщательно
раздавил его и медленно побежал вниз  по  дороге.  Крылья  расправились  и
легли на волну  набегающего  воздуха,  а  еще  через  несколько  шагов  он
взлетел, пронесся между кронами деревьев, поджал ноги, чтобы  не  зацепить
натянутый между двумя столбами электрический провод  (тот  был  невидим  в
темноте, один раз Митя  уже  ободрал  о  него  голень),  и,  когда  вверху
осталось только чистое темное небо, стал широкими кругами набирать высоту.
Вскоре стало прохладнее,  спина  заныла  от  усталости;  Митя  решил,  что
поднялся достаточно высоко, и поглядел вниз.
     Внизу, как и в любой другой  вечер,  горели  редкие  фонари  и  окна.
Источников света, достаточно ярких для того, чтобы возникло хотя бы слабое
желание направиться к ним, было мало - две  ресторанные  вывески,  розовая
неоновая язвочка слова "Люэс" на углу темной башни пансионата и  мерцающее
зарево расположенной рядом танцплощадки.  С  высоты  она  была  похожа  на
большой раскрытый  цветок,  все  время  меняющий  цвета  и  вместо  запаха
источающий музыку, которая была слышна даже здесь. Инстинкт гнал  к  этому
цветку всех окрестных насекомых каждый раз, когда  чья-то  лапка  включала
электричество,  и  Митя  решил  спуститься  посмотреть,  что  там   сейчас
происходит.
     Снизившись, он полетел на бреющем, почти  цепляя  верхушки  деревьев.
Когда танцплощадка  приблизилась,  она  перестала  походить  на  цветок  и
превратилась во что-то виденное в детстве, новогоднее - это  был  огромный
клубок просвечивающих сквозь  ветви  электрических  гирлянд,  из  которого
сочилась музыка удивительной пошлости и красоты.
     - Твоя вишневая де-вят-ка давно свела меня с ума, - несся из  десятка
мощных динамиков голос неизвестной сумасшедшей.
     Внимательно вглядываясь в несущуюся под ногами тропинку,  на  которую
он обычно садился, Митя  широко  раскрыл  крылья,  повернул  их  навстречу
бьющему в лицо воздуху - они задрожали под ветром  -  и  повис  на  месте.
Мягко спружинив о сухую твердую землю, он сошел с тропинки  и  зашагал  по
газону.
     Танцплощадка была просто асфальтовым  полем  за  высоким  проволочным
забором. К забору прилепилась невысокая  деревянная  эстрада,  на  которой
громоздились черные коробки динамиков. По периметру  площади  в  несколько
рядов стояли занятые народом лавки, а само пространство для  танцев  было,
как автобус в час червей,  заполнено  извивающимися  распаренными  телами.
Митя заплатил полтинник за вход, миновал несколько мух у входа  и  сел  на
краю лавки. За вечер состав толпы успевал  полностью  смениться  несколько
раз; устав, народ расползался по лавкам или уходил  совсем,  но  на  смену
вставали другие, и танец ни на миг не прерывался. Митя любил размышлять  о
том, как это похоже на жизнь, - правда, наслаждаться  своей  отрешенностью
немного мешало сознание того, что он  тоже  почему-то  сидит  на  лавке  и
глядит на чужие потные лица.
     Вдруг музыка стала громче, лампы погасли, а потом  стали  по  очереди
вспыхивать на долю секунды, вырывая из темноты то зеленую,  то  синюю,  то
красную монолитно-неподвижную толпу, которая  в  короткие  моменты  своего
существования напоминала свалку гипсовых фигур,  свезенных  сюда  со  всех
советских скверов и пионерлагерей; так прошло  несколько  минут,  и  стало
окончательно ясно, что на самом деле нет ни танцев,  ни  танцплощадки,  ни
танцующих, а есть множество мертвых парков культуры и  отдыха,  каждый  из
которых существует только ту долю секунды, в течение которой горит  лампа,
а затем исчезает навсегда, чтобы на его месте через  миг  появился  другой
парк культуры и отдыха, такой же безжизненный и безлюдный, отличающийся от
прежнего только цветом одноразового неба и углами,  под  которыми  согнуты
конечности статуй.
     Митя встал, пробрался мимо весело жужжащих девочек в зеленых и  синих
платьицах  и  вышел  за  ворота,  у  которых  сидело  несколько  качков  в
тренировочных  костюмах  предостерегающей  окраски.   В   просвете   между
деревьями было виден тускло горящий лиловый  фонарь.  Он  ярко  загорелся,
несколько раз мигнул и погас, и Митя,  подчиняясь  неожиданному  импульсу,
пошел вперед, во тьму.
     Деревья, закрывавшие небо, скоро  кончились,  и  из  кустов  на  Митю
задумчиво глянул позеленевший бюст Чехова,  возле  которого  блестели  под
лунным светом осколки разбитой водочной бутылки.  Набережная  была  пуста.
Под одним  из  тусклых  фонарей  сидела  компания  доминошников  с  пивом,
издававшая бодрые голоса и стук. Дима подумал, что обязательно надо  будет
искупаться, и пошел вдоль шеренги скамеек, призывно повернутых женственным
изгибом к морю.
     - Еще кто к кому поналетел! Сраная  уродина!  -  донесся  со  стороны
рынка триумфальный женский крик.
     Закурив  сигарету,  Митя  увидел  впереди  темную  фигуру,  опершуюся
локтями на парапет.
     Он разглядел тяжелый длинный плащ серебристого оттенка и  недоверчиво
покачал головой.
     - Дима! - позвал он.
     - Митя? Ого. Тоже сюда прилетел?
     - Еще кто к  кому  поналетел,  -  ответил  Митя,  подходя  и  пожимая
протянутую руку. - Какое странное совпадение. Ты давно из Москвы?
     - Два дня.
     - И как там?
     - Дожди, - ответил Дима. - Уже осень.
     - Ты ждешь кого-нибудь?
     Дима помотал головой.
     - Пройдемся?
     Дима кивнул.
     Они спустились на пляж по скрипящей деревянной  лестнице,  прошли  по
крупной хрустящей гальке и оказались перед узкой полосой пены. К  луне  по
морю шла широкая и прямая серебряная дорога,  цветом  напоминающая  крылья
ночного мотылька.
     - Красиво, - сказал Митя.
     - Красиво, - согласился Дима.
     - Тебе никогда не хотелось полететь  к  этому  свету?  В  смысле,  не
просто проветриться, а по-настоящему, до конца?
     - Хотелось когда-то, - сказал Дима. - Только не мне.
     Они повернули и медленно пошли вдоль сияющей границы моря.
     - Ты здесь один?
     - Я всегда один, - с достоинством ответил Дима.
     - В последнее время я заметил,  -  сказал  Митя,  -  что  от  частого
употребления некоторые цитаты блестят, как перила.
     - А что ты еще в последнее время заметил? - спросил Дима.
     Митя задумался.
     - Смотря что называть последним временем, - сказал он. -  Мы  сколько
не виделись - год?
     - Около того.
     - Ну, например, зимой я заметил одну вещь. Что в Москве большую часть
времени мы живем в темноте. Не в переносном смысле, а в самом прямом. Вот,
помню, стою я на кухне и говорю по телефону. А под потолком слабая  желтая
лампочка горит. И тут я поглядел в окно, и меня как  током  ударило  -  до
чего же темно...
     - Да, - сказал Дима, - со мной тоже что-то похожее было.  А  потом  я
еще одну вещь понял - что мы в этой темноте живем вообще все время, просто
иногда в ней бывает чуть светлее. Собственно, ночным мотыльком становишься
именно в тот момент, когда понимаешь, какая вокруг тьма.
     - Не знаю, - сказал Митя. - По-моему, деление мотыльков и бабочек  на
ночных и дневных - чистая условность. Все в конце концов  летят  к  свету.
Это же инстинкт.
     - Нет. Мы делимся на ночных и дневных именно  по  тому,  кто  из  нас
летит к свету, а кто - к  тьме.  К  какому,  интересно,  свету  ты  можешь
лететь, если думаешь, что вокруг и так светло?
     - Так что же, они все, - Митя кивнул в сторону набережной, - летят во
тьму?
     - Почти.
     - А мы?
     - Конечно, к свету.
     Митя засмеялся.
     - Прямо каким-то масоном себя чувствуешь, - сказал он.
     - Брось. Это они масоны. Абсолютно все. Даже эти,  которые  в  домино
наверху играют.
     - Честно говоря, - сказал Митя, - у меня нет ощущения, что  я  сейчас
лечу к свету.
     - Если ты думаешь, - сказал Дима, - что мы куда-то летим, а не просто
идем по пляжу, то ты, без всякого  сомнения,  летишь  в  темноту.  Точнее,
кружишься вокруг навозного шара, принимая его за лампу.
     - Какого шара?
     - Не важно, - сказал Дима.  -  Есть  такое  понятие.  Хотя,  конечно,
вокруг такая тьма, что ничего удивительного в этом нет.
     Некоторое время они шли молча.
     - Вот смотри, - сказал Митя, - ты говоришь - тьма. Я сегодня  вечером
взлетел - действительно, тьма.  А  на  танцплощадке  народ,  все  смеются,
танцуют, и песня играет, вот как сейчас. Глупая страшно. Вишневая  девятка
и все такое прочее. А меня эта музыка почему-то трогает.
     - Бывает, - сказал Дима.
     - Я тебе даже так скажу, - с горячностью продолжал Митя, - если самый
главный ленинградский сверчок возьмет лучшую шотландскую волынку  и  споет
под нее весь "Дао дэ цзин", он и на сантиметр не приблизится  к  тому,  во
что эти вот идиоты, - Митя кивнул в сторону, откуда доносилась  музыка,  -
почти попадают.
     - Да во что попадают?
     - Не знаю, - сказал Митя. - Как будто  раньше  было  в  жизни  что-то
бесценное, а потом исчезло, и только тогда стало понятно, что оно было.  И
оказалось, что абсолютно все, чего хотелось когда-то раньше,  имело  смысл
только потому, что было это, непонятное. А без него уже ничего не нужно. И
даже сказать про это нельзя. Ты знаешь, до  какого  огня  я  действительно
хотел бы долететь? Было такое стихотворение, вот послушай: "Не жизни  жаль
с томительным дыханьем, что жизнь и смерть? А жаль того огня, что  просиял
над целым мирозданьем, и в ночь идет, и плачет, уходя..."
     - По-моему, - сказал Дима, - не тебе жалеть этот огонь. Уместней было
бы, если бы этот огонь пожалел тебя. Или ты  считаешь,  что  ты  сам  этот
огонь, который идет во тьму и плачет?
     - Может, и считаю.
     - Так не иди во тьму, - сказал Дима. - И не плачь.
     Над танцплощадкой зазвучала новая песня - женщина печально спрашивала
у темного неба, луны и двух бредущих по пляжу фигур в темных  плащах,  где
она сегодня, и жаловалась, что не знает, где ей найти не то  себя,  не  то
еще кого-то  -  последнее  слово  было  неразборчивым,  но  это  не  имело
значения, потому что дело было не в словах и даже не в музыке, а в  чем-то
другом, в том, что все вокруг тоже погрузилось в печаль и размышляло,  где
оно сегодня и как ему найти не то себя, не то что-то еще.
     - Нравится? - спросил Митя.
     - Ничего, - сказал Дима. - Но главное достоинство в том, что  она  не
понимает, о чем поет. Так же, как твой приятель, который не  нашел  ничего
лучше, как пожалеть свет,  уходя  во  тьму.  А  твой  приятель  как  будто
табличку в коридоре повесил - "Уходя, жалейте свет". Ведь это же не  огонь
идет в ночь, а он сам уходит от огня.
     - Это не мой приятель, - сказал Митя.
     - Ну и правильно, - сказал Дима, - я бы  с  таким  тоже  никаких  дел
иметь не стал. Понимаешь, все, что вызывает жалость у мертвецов,  основано
на очень простом механизме. Если  мертвому  показать,  например,  муху  на
липучке, то его вырвет. А если показать ему эту же  муху  на  липучке  под
музыку, да еще заставить на секунду почувствовать, что эта муха - он  сам,
то он немедленно заплачет от сострадания к собственному  трупу.  А  завтра
сам раздавит десять мух. Впрочем, таких же точно мертвых, как и он сам.
     - Выходит, и я тоже мертвый? - спросил Митя.
     - Конечно, - сказал Дима, - а какой же еще? Но тебе  это  хоть  можно
объяснить. А потому ты уже не совсем мертвый.
     - Спасибо, - сказал Митя.
     - Пожалуйста.
     Они поднялись на  набережную.  Доминошники  уже  исчезли,  и  от  них
остались только колеблемая  ветром  газета,  несколько  сдвинутых  ящиков,
пустые пивные бутылки и рыбья чешуя;  из-за  меланхолии,  которую  навеяла
музыка, казалось, что они не просто разошлись по домам,  а  рассосались  в
окружающей тьме - для полноты ощущения не хватало  только  их  выветренных
скелетов рядом с бутылками и чешуей.
     - А чего это ты о танцплощадке заговорил? - спросил Дима.
     - Я там пролетал  сейчас.  Спустился  даже,  посидел  немного.  Очень
странно. Вроде видно, что все они мертвые, прямо  как  из  гипса.  Знаешь,
есть  такая  игрушка  -  два  деревянных  медведя  с  молотками?  Двигаешь
деревянную палочку взад-вперед, и они бьют по наковальне?
     - Знаю.
     - Так вот там то же самое. Все танцуют,  смеются,  раскланиваются,  а
посмотришь вниз - и видишь, как под полом бревна ходят. Взад-вперед.
     - Ну и что?
     - Как ну и что? Ведь летели-то они все  на  свет.  А  как  ни  летай,
светится только танцплощадка. И получается,  что  все  вроде  бы  летят  к
жизни, а находят смерть. То есть в каждый  конкретный  момент  движутся  к
свету, а попадают во тьму. Знаешь, если бы я писал роман о насекомых, я бы
так и изобразил их жизнь - какой-нибудь поселок у моря, темнота, и в  этой
темноте горит несколько электрических лампочек, а под ними  отвратительные
танцы. И все на этот свет летят, потому что ничего больше нет. Но полететь
к этим лампочкам - это...
     Митя щелкнул пальцами, подыскивая подходящее слово.
     - Не знаю, как объяснить.
     - А ты уже объяснил, - сказал Дима. - Когда про луну говорил. Луна  и
есть  главная  танцплощадка.  И  одновременно  главная  лампочка  главного
Ильича. Абсолютно то же самое. Свет не настоящий.
     - Да нет, - сказал Митя. - Свет  настоящий.  Свет  всегда  настоящий,
если он виден.
     - Правильно, - сказал Дима. - Свет настоящий. Только откуда он?
     - Что значит "откуда"? От луны.
     - Да? А тебе никогда не приходило в голову, что  она  на  самом  деле
абсолютно черная?
     -  Я  бы  сказал,  что  она  скорее  желто-белая,  -  ответил   Митя,
внимательно поглядев вверх. - Или чуть голубоватая.
     - Скажи. Миллиардов пять мух с тобой, конечно, согласятся. Но ведь ты
не муха. Из того, что ты видишь желтое  пятно,  когда  смотришь  на  Луну,
совершенно не следует, что она желтая. Я  вообще  не  понимаю,  как  этого
можно не понять. Ведь прямо вверху висит ответ на все вопросы.
     - Может быть, - сказал Митя, - но у меня, к сожалению, ни  одного  из
этих вопросов не возникает. Впрочем, я тебя понял. Ты хочешь сказать,  что
когда я смотрю на луну, то вижу солнечный свет, который  она  отражает,  а
сама она не светится. По-моему, это не важно. С меня достаточно того,  что
свет существует. И когда  я  его  вижу,  то  главное,  что  есть  во  мне,
заставляет меня двигаться в направлении к свету. А откуда он, какой  он  -
это все слова.
     - Ну хорошо. К луне ты двигаться не желаешь.  А  к  какому  свету  ты
идешь сейчас?
     - К ближайшему фонарю.
     - А потом куда?
     - К следующему.
     - Ладно, - сказал Дима, - давай тогда поставим эксперимент  на  одном
насекомом.
     Он вытянул вперед руку с разведенными веером пальцами, и  все  фонари
на набережной погасли.
     Митя остановился.
     - А к какому свету ты направишься сейчас? - спросил Дима.
     - Ну ты даешь. Как ты это сделал?
     - Именно так,  -  сказал  Дима,  -  как  ты  подумал.  Договорился  с
монтером, чтобы тот сидел в кустах и ждал, когда я дам ему знак. И все это
исключительно для того, чтобы произвести на тебя впечатление.
     - Я так подумал?
     - А разве нет?
     - Ну, в общем, да. Правда, не совсем так. Я действительно подумал про
монтера и про знак, но только не про кусты.
     - Про кусты ты тоже подумал.
     - Да, я не о фонарях. Я о Луне. Точнее, о Чехове, не  важно.  Как  ты
это делаешь?
     - Что? Мысли читаю?
     - Да нет, это я сам могу. Чужие несложно. Я о фонарях.
     - Очень просто. Если ты  ответил  себе  на  один  вопрос,  то  можешь
управлять всеми видами света.
     - Какой вопрос? - спросил Митя.
     - Вообще лучше самому задать его  себе,  но  поскольку  ты  не  очень
склонен это сделать, тебе задам его я.
     Дима выдержал паузу.
     - Луна отражает солнечный свет, - сказал он. - А свет  чего  отражает
Солнце?
     Митя молча сел на скамейку и откинулся на спинку.
     Было тихо; ветер шевелил листву над головой, и шум  моря  сливался  с
последними нотами затихающей песни - казалось, этот смешанный звук идет на
самом деле от желтого круга висящей в небе танцплощадки.  Потом  добавился
рокот приближающегося к причалу прогулочного катера, и слева появились его
медленно наплывающие огни.
     - American boy, уеду с тобой,  уеду  с  тобой  -  Москва,  прощай,  -
взвились над танцплощадкой два чистых юных голоса, и долетел аккомпанемент
балалаек, простой и трогательный, как платье пионерки.

Крохотный планер пронесся так близко от выступающих из горного склона
зубьев скал, что на мгновение почти слился со своей тенью, и над столиками
летнего кафе раздался дружный вздох. Но  скользящий  в  небе  треугольник,
похожий на серебристую ночную бабочку, развернулся и  полетел  над  морем,
приближаясь к пляжу. Сэм зааплодировал, и Артур перевел взгляд на него.
     - Вас это так впечатляет? - спросил он.
     - Как вам сказать, - отозвался тот. - Я в молодости занимался  чем-то
подобным, поэтому в состоянии оценить чужое мастерство. Пройти так  близко
к скалам лично я не решился бы.
     - А я вообще не понимаю, зачем так бессмысленно рисковать  жизнью,  -
сказал Артур.
     - Мы с вами, если задуматься, тоже рискуем ею каждый день, -  заметил
Сэм.
     - Но ведь, согласитесь, по необходимости. А взять и просто  расшибить
лоб о скалы очень не хотелось бы.
     - Это верно, - сказал Сэм, задумчиво следя за треугольником,  который
опять повернул к скалам, - верно. А откуда они стартуют?
     - Вон гора, - сказал Артур. - Видите?
     Далеко за пляжем и  поселком  виднелась  невысокая  гора,  длинная  и
пологая, на вершине которой можно было разглядеть  несколько  разноцветных
планеров. Сэм вынул маленький коричневый блокнот с золотой надписью  "Memo
executive", что-то в нем записал и даже схематично зарисовал пляж, поселок
и пологую гору.
     - Там все время восходящий поток, - сказал Артур. - Поэтому они ее  и
облюбовали.
     Подошла официантка со строгим, как у судьбы, лицом и молча сгрузила с
подноса на стол тарелки, бутылку  шампанского  и  несколько  бокалов.  Сэм
недоуменно поднял на нее глаза и сразу отвел  -  на  щеке  официантки  был
огромный багровый лишай.
     - Заказывали, - пояснил Артур.
     - А, - улыбнулся Сэм. - Я уж и забыл.
     - У нас ресторанная категория, - сказала официантка. - Можете правила
посмотреть. Ожидание до сорока минут.
     Сэм рассеянно кивнул головой и поглядел в свою тарелку. В меню  блюдо
называлось "бiточкi по-селяньскi з цибулей". Оно  состояло  из  нескольких
маленьких прямоугольных кусочков мяса, лежавших  в  строгом  архитектурном
порядке, целого моря соуса справа от мяса  и  пологой  горы  картофельного
пюре,  украшенной  несколькими  цветными   точками   моркови   и   укропа.
Картофельное пюре лавой наплывало на  куски  мяса,  и  содержимое  тарелки
походило на  Помпеи  с  птичьего  полета,  одновременно  странным  образом
напоминая панораму приморского городка, которая  открывалась  со  столика.
Сэм поднял вилку, занес ее над тарелкой и заметил сидящую на границе  пюре
и соуса молодую муху,  которую  он  сначала  принял  за  обрывок  укропной
метелочки. Он медленно протянул к  ней  руку  -  муха  вздрогнула,  но  не
улетела, - осторожно взял ее двумя пальцами и перенес на пустой стул.
     Муха была совсем юной - ее упругая зеленая кожа весело  сверкала  под
солнцем, и Сэм подумал, что английское название мухи - "greenbottle fly" -
очень точное. Ее лапки были покрыты темными волосками и кончались  нежными
розовыми присосками - словно на каждой из ладоней призывно темнело по  два
полуоткрытых рта, а талия  была  тонка  настолько,  что,  казалось,  могла
переломиться  от  легчайшего  дуновения  ветра.  Застенчиво  подрагивающие
крылья, похожие на две пластинки слюды, отливали всеми  цветами  радуги  и
были покрыты стандартным  узором  темных  линий,  по  которым  без  всякой
крыломантии можно было предсказать простую мушиную  судьбу.  Глаза  у  нее
тоже были зелеными и глядели немного исподлобья, а со лба  на  них  падала
длинная темная челка, из-за которой муха казалась даже моложе, чем была, и
производила впечатление школьницы, нарядившейся в платье  старшей  сестры.
Поймав взгляд Сэма, муха чуть покраснела.
     - How are you? - спросила она, старательно выговаривая слова.  -  I'm
Natasha. And what is your name?
     - Сэм Саккер, - ответил Сэм. - Но мы можем говорить по-русски.
     Наташа улыбнулась, показав ровные белые зубки, перевела быстрые глаза
на презрительно улыбающегося Артура и сразу помрачнела.
     - Я не помешала? - спросила она  и  сделала  такое  движение,  словно
собиралась встать.
     - Да как вам сказать, - процедил Артур, глядя в сторону.
     - Ну что вы, - быстро вмешался Сэм, -  наоборот.  Разве  может  такое
очаровательное существо кому-нибудь помешать? Шампанского?
     -  С  удовольствием,  -  ответила  Наташа  и  двумя  пальцами   взяла
протянутый Сэмом бокал.
     - А вы тут живете? - спросил Сэм.
     Наташа отхлебнула шампанского и утвердительно кивнула.
     - Родились тут?
     - Нет, - сказала Наташа, - я родилась очень далеко, на севере.
     - А чем занимаетесь?
     - Музыкой, - ответила Наташа, поставила бокал на стол и сделала такое
движение, словно растягивала перед грудью эспандер.
     - Да, - сказал Сэм, переводя взгляд с  двух  бугорков  под  блестящей
зеленой  тканью  наташиного  платья  на  дешевый   серебряный   браслетик,
охватывающий заприсосье, - интересно было бы вас послушать.
     - Простите, - подал голос Артур, - вы не возражаете,  если  я  отойду
позвонить? Арнольда долго нет.
     Сэм кивнул головой, и Артур пошел к  будке  автомата,  зажатой  двумя
кооперативными ларьками. Возле будки стояла очередь. Артур,  заняв  в  ней
место, принялся разглядывать книги, разложенные уличным торговцем прямо на
газоне.  Наташа  открыла  лежавшую  у  нее  на  коленях  сумочку,  достала
напильник, с недоумением посмотрела  на  него,  кинула  назад  и  вытащила
маленький косметический набор.
     - А вы откуда, Сэм? - спросила она, разглядывая себя в зеркало. -  Вы
американец?
     - Да, - ответил Сэм, - но живу большей частью в Европе. Вообще,  даже
сложно сказать, где я на самом деле живу, - большую  часть  времени  летаю
туда-сюда.
     - Вы бизнесмен?
     Раскрыв цилиндрик с помадой, Наташа подкрасила присоски на лапках,  и
у  Сэма  мелькнула  мысль,  что  это  делает  ее  вульгарной,  но  вдвойне
привлекательнее.
     - В общем можно сказать так, - ответил он. - А больше всего  в  жизни
меня интересуют новые впечатления.
     - Ну и как, много здесь новых впечатлений?
     - Хватает, - ответил Сэм. - Но они, знаете, на любителя.
     На стол легла тень, и донесся совершенно неуместный  в  начале  осени
густой запах цветущих трав и деревьев.
     - А ты, значит, не любитель? - раздался над  ухом  у  Наташи  громкий
голос, от чего она чуть не выронила зеркальце.
     Оглянувшись, Наташа увидела  невысокого  толстяка  в  пестрой  майке,
который  с  ненавистью  глядел  на  Сэма,   поигрывая   небольшим   темным
чемоданчиком.
     - Арнольд! - обрадовался Сэм. - А мы  вас  все  ждем.  Артур  звонить
пошел. Ну как, удалось что-нибудь выяснить?
     - Удалось, - ответил Арнольд, швыряя кейс на стул рядом  с  Сэмом.  -
Все теперь ясно стало.
     - Нашли! - сказал Сэм. - Ну, слава Богу. А я и не заметил, что  он  у
вас с собой. Вот спасибо.
     Он раскрыл кейс, бегло осмотрел содержимое и, сомкнув кольцом большой
и  указательный  пальцы,  показал  Арнольду  кружок  пустоты  размером   с
металлический доллар. Толстяк подтянул стул от соседнего столика и  тяжело
сел.
     - А это Наташа, - сказал Сэм, - познакомьтесь. Наташа, это Арнольд.
     Арнольд повернул голову к Наташе и впился в нее глазами.
     - Понятно, - сказал он, наглядевшись. - А вот чтобы пойти, к примеру,
на ткацкую фабрику, крутильщицей или валяльщицей? Или  волочильщицей?  Это
как? Не хочешь?
     - Что вы такое говорите? - побледнев, прошептала  Наташа.  Ей  в  нос
шибануло густым одеколонным запахом, она недоуменно подняла взгляд на Сэма
и увидела, что улыбка сползает с его лица, а  в  глазах  проступает  явный
ужас.
     - Не пугайте девушку, - сказал он, косясь в сторону телефонной будки,
откуда торопливо шел Артур. - Наташа, это он шутит.
     - Я? Шучу? Ты сюда, сука, кровь прилетел пить и думаешь, мы  с  тобой
шутки будем шутить?
     - А кто это "мы"? - быстро спросил Сэм.
     - Сейчас  объясню,  -  сказал  Арнольд,  приподнимаясь  со  стула,  и
неизвестно, что произошло бы дальше, если бы подбежавший  сзади  Артур  не
обрушил на его голову полупустую бутылку шампанского.
     Арнольд вместе со стулом повалился  на  пол  и  замер.  За  соседними
столиками стихли разговоры, несколько граждан даже приподнялись  со  своих
мест, собираясь не то вмешаться, не то убежать. Артур быстро сел верхом на
товарища и стал заламывать ему руку за спину.  Это  не  очень  получалось,
хотя Арнольд вроде не сопротивлялся.
     - Так и знал, что он не удержится, - нервно бормотал  Артур,  -  тоже
попробует.  Говорил,  у  вас  психика  неустойчивая.  А  у  него,  значит,
устойчивая. Вы идите, пока он в себя не пришел, уведите девушку. А я...
     Арнольд пошевелился, и Артур чуть не слетел с него на асфальт.
     - Идемте, Наташа, - сказал Сэм, хватая Наташу за руку.
     Они быстро вышли из-за столика и,  разминувшись  с  бегущим  к  месту
драки милиционером, быстро пошли прочь.
     - Что это с ним? Наркотики? - спросила Наташа.
     - Примерно, - ответил Сэм. - Я бы не хотел обсуждать чужую  беду.  Не
знаете, где здесь можно перекусить? А то поесть так и не дали.
     Наташа оглянулась на толпу, сгрудившуюся среди ресторанных столиков.
     - Все, - сказала она, - забрали. Что вы говорите? Поесть? Это надо на
такси ехать. Дойдем до "Волны" - они там ходят.
     - Простите, Наташа, - сказал Сэм, - может быть,  у  вас  какие-нибудь
планы?
     В ответ Наташа поглядела на Сэма с такой простодушной откровенностью,
что все ее планы стали сразу понятны и видны.
     Дорога шла  мимо  глубокого  котлована  с  руинами  подземных  этажей
недостроенного здания. Из трещин  в  стенах  росли  трава,  кусты  и  даже
несколько молодых деревьев, и казалось, что это не котлован,  вырытый  под
новостройку, а могила погибшего здания или раскопки древнего  города.  Сэм
залюбовался и шел молча; притихла и Наташа.
     - Да, - сказал Сэм, когда котлован остался позади. -  Удивительно.  Я
тут заметил одну странную вещь. Россия ведь третий Рим?
     - Третий, - сказала Наташа, - точно. И еще второй Израиль.  Это  Иван
Грозный сказал. Я в газете читала.
     - Так вот,  если  написать  "третий  Рим",  а  потом  дописать  слово
"третий" наоборот,  получится  очень  интересно.  С  одной  стороны  будет
читаться "третий Рим", а с другой - "третий мир".
     - В Ялте, - сказала  Наташа,  -  часа  три  отсюда  на  катере,  есть
канатная дорога. Садишься на набережной и поднимаешься на гору. Там дворец
строили, или музей Ленина, не знаю. А потом  бросили.  И  остались  только
колонны и часть крыши. Все огромное такое, и вокруг  пустырь.  Будто  храм
какой. Точно, третий Рим и есть. Сэм, а вы в первом были?
     Сэм кивнул, и Наташа тихонько вздохнула.
     - Пришли, - сказала она. - Здесь машину надо ловить.
     Асфальтовая дорожка  кончалась  у  длинного  здания,  где  помещались
магазин и  непонятное  заведение  под  названием  "Волна",  перед  которым
грелись  на  солнце  два  адидасистых  янычара.  Под  навесом   автобусной
остановки напротив сверкали белками  несколько  худых  и  загорелых  южных
старух. Наташа подняла руку, из тени ив, росших возле  остановки,  выехала
старая серая "Волга" с оленем на  капоте.  Наташа  наклонилась  к  окошку,
посовещалась с шофером, повернулась к Сэму и кивнула.
     У шофера  были  длинные  рыжие  усы,  торчащие  в  стороны  несколько
несимметрично, словно он только что закончил что-то ими ощупывать, а пахло
в машине бензином и перезрелыми  персиками.  Попетляв  среди  утонувших  в
листве яблонь и груш белых домиков, "Волга" выехала на пыльную  грунтовку.
Шофер разогнался, пейзаж за задним стеклом скрылся в густых клубах  желтой
пыли, большие порции которой влетали и в окна.
     Сэм закашлялся, закрыв рот рукой, и Наташа  заметила,  что  его  губы
вытягиваются в длинную трубочку. Делая вид, что поднимает что-то  с  пола,
он нагнулся к спинке переднего сиденья, заговорщицки подмигнул Наташе и  в
знак молчания приложил палец к своим вытягивающимся губам. Наташа  неумело
подмигнула в ответ. Заострившийся на конце  хоботок  Сэма  мягко  вошел  в
серую обшивку сиденья. Шофер вздрогнул. Его глаза беспокойно поглядели  на
пассажиров из продолговатого зеркальца над рулем.
     - А вы правда думаете, Сэм, что у нас третий мир? - спросила  Наташа,
стараясь отвлечь шофера.
     - Ну, в общем, да, - не разгибаясь, промычал Сэм. - В этом нет ничего
обидного. Если, конечно, не обижаться на факты.
     - Непривычно как-то.
     - А придется привыкнуть. Это геополитическая реальность. Ведь  Россия
очень бедная страна. И Украина тоже. Тут... Как это выражение... Земля  не
родит. Даже если взять самые плодородные почвы где-нибудь на  Кубани,  это
будет ничто по сравнению с землями, скажем, в Огайо...
     Сэм произнес "ох-хаййо", и звук получился такой, что его вполне можно
было намазывать на бутерброд вместо масла, а уж какие плодородные земли  в
штате Огайо, стало ясно сразу.
     - Какой третий мир, - с горечью сказал шофер, неестественно пошевелив
усами, - продали нас. Как есть, всех продали. С ракетами и  флотом.  Кровь
всю высосали.
     - Кто продал? - спросила Наташа. - И кому?
     - Известно кто, - с уверенной ненавистью сказал шофер. - И кому, тоже
известно. Ладно флот продали - так ведь и честь нашу продали...
     Сэм что-то промычал, и шофер вяло махнул рукой.
     - В спину, понимаешь, - пробормотал он и надолго затих.
     Постепенно его лицо сильно побледнело, а  глаза,  прежде  бегающие  и
настороженные,  остекленели  в  безразличии.   Сэм,   наоборот,   покрылся
румянцем, словно только что вышел из бани.  Выдернув  губы  из  сиденья  и
выпрямившись, он улыбнулся Наташе. Наташа сосредоточенно молчала.
     - Наташа, я вас не обидел? - спросил Сэм.
     - Чем? - удивилась Наташа.
     - Этим третьим миром.
     - Что вы, Сэм. Просто мне в детстве нагадали, чтобы я боялась римской
цифры три. Но я ее нисколечки не боюсь. А обижаться  мне  никакого  резона
нет. Я ведь не Россия. Я Наташа.
     - Наташа, - сказал Сэм. - Резон. Красивое имя. Перейдем на "ты"?
     - С удовольствием, - сказала Наташа.
     С обеих сторон дорогу обступали виноградники.  Когда  они  кончились,
слева опять появилось море.  Сэм  раскрыл  кейс,  вынул  оттуда  маленькую
стеклянную баночку, выплюнул в  нее  немного  красной  жидкости,  завинтил
крышку и кинул банку назад. Наташа тем временем напряженно размышляла,  на
лбу у нее даже образовалась маленькая красивая извилинка.  Сэм  поймал  ее
взгляд и улыбнулся.
     - Все о'кей? - спросил он.
     - Ага, - улыбнулась в  ответ  Наташа.  -  Я  вот  о  чем  думаю.  Ну,
допустим, первый мир - это Америка, Япония там и Европа. Третий  Рим,  мир
то есть, это, скажем, мы, Африка и Польша. А что такое второй мир?
     - Второй? - удивленно спросил Сэм.  -  Хм.  Не  знаю.  Действительно,
интересно. Надо выяснить, откуда это выражение  пошло.  Наверно,  никакого
второго мира просто нет.
     Он поглядел в окно и заметил высоко в небе серебристый треугольник  -
то ли тот самый планер, за которым он следил из-за столика в ресторане, то
ли другой точно такой же.
     - Я другого понять не могу, - сказал он, - куда это мы едем?
     - Обедать, - сказала Наташа.
     - Я уже сыт, - сказал Сэм.
     - Тогда, может, лучше тут затормозим? - предложила  Наташа.  -  Здесь
места очень красивые, дикие. Можно искупаться.
     Сэм сглотнул слюну.
     - Послушайте, - сказал он шоферу, - мы, пожалуй, здесь вылезем, а?
     - Ваше дело, - хмуро сказал  шофер.  -  Давайте  пять  долларов,  как
обещали.
     Наташа бросила на Сэма извиняющийся взгляд.
     Сэм вылез на дорогу и потянулся за кошельком.
     - Матрешки не нужны? - спросил шофер.
     - Какие? - спросил Сэм.
     - Всякие есть. Горбачев, Ельцин.
     - Спасибо, - сказал Сэм.
     - А еще новая матрешка есть. Генерал Руцкой, а внутри Никита Михалков
и деревянный томик Достоевского. За тридцать долларов отдам.
     Сэм отрицательно покачал головой.
     - Будет чесаться, - сказал он, протягивая пятерку в раскрытую  дверь,
- одеколоном протрите.
     Шофер мрачно кивнул. Машина развернулась на месте и, обдав их  желтой
пылью, рванула назад. Стало тихо. Сэм с Наташей пошли по тропинке, которая
зигзагом сбегала вниз по крутому каменистому склону. Спускались они молча,
потому что тропинка была очень узкой и идти по ней надо было осторожно.
     Четкой линии берега внизу не было - склон переходил в лабиринт  скал,
между которыми плескалось море. Сняв тапочки - Сэм с умилением понял,  что
на ногах у нее были  розовые  домашние  тапочки,  а  не  туфли  необычного
фасона, как он подумал сначала, - Наташа зашла  по  колено  в  воду.  Сэм,
подвернув штаны и разувшись, последовал за ней, держа кейс и мокасины  над
головой и пытаясь вспомнить, какую же  греческую  легенду  ему  напоминает
происходящее. Они долго петляли меж коричневых  каменных  стен  и  наконец
вышли к большой наклонной плите, поверхность  которой  выступала  из  воды
примерно на полметра.
     - Вот тут я загорала, - сказала Наташа, залезая на камень.  -  С  той
стороны можно нырять - уже глубоко.
     Забравшись на плиту, Сэм полез за видеокамерой.
     - Помоги, Сэм, - попросила Наташа.
     Повернувшись, Сэм увидел, что она стоит к нему спиной и, заведя  руку
за спину, пытается дотянуться  до  тесемок,  завязанных  сзади.  Осторожно
положив камеру на мокасины, Сэм  прикоснулся  к  Наташе  и  сквозь  платье
почувствовал, как она вздрогнула. Тесемки абсолютно ничего  не  держали  и
были, как Сэм помнил  из  статьи  в  "Нэшнл  Джиографик",  просто  наивным
приспособлением для завязывания знакомств,  которым  пользовались  русские
девушки, - даже металлические шарики на их концах  напоминали  блесну.  Но
дрожь, прошедшая по наташиной спине,  заставила  Сэма  забыть  о  методике
правильного  поведения,  которую  рекомендовал  журнал,  и  когда   Наташа
перешагнула  через  упавшее  на  камень  платье  и  осталась  в  крохотном
купальнике из блестящей зеленой ткани, его руки сами потянулись к камере.
     Он долго снимал худенькое  полудетское  тело  Наташи,  ее  счастливую
улыбку и волну летящих по ветру волос, снимал  ее  голову  над  изумрудной
водой и мокрые отпечатки ступней на камне, а потом, передав Наташе  камеру
и объяснив, на что надо нажимать, бросился в море  и  рванул  к  возникшей
вдали белой  точке  прогулочного  катера  таким  безоглядным  баттерфляем,
словно и правда собирался достичь его вплавь.
     Когда, тяжело дыша, он вернулся на плиту,  Наташа  лежала  на  спине,
ладонью прикрывая глаза от солнца. Сэм устроился рядом,  положил  щеку  на
теплую поверхность камня и, прищурясь, поглядел на Наташу.
     - Вот вернусь домой, - сказал он, - буду смотреть это по телевизору и
грустить.
     - Сэм, - сказала Наташа, - вот в Риме  ты  был,  это  я  знаю.  А  во
Франции?
     - Совсем недавно, - ответил Сэм,  придвигаясь  к  ней  поближе.  -  А
почему ты спрашиваешь?
     - Так, - вздохнув, сказала Наташа. - Мать у меня  часто  про  Францию
говорила. Что ты там делал?
     - Как обычно, кровь сосал.
     - Нет, я не в том смысле. Ты просто так взял и поехал?
     -  Не  совсем.  Меня  друзья  пригласили.  На  ежегодный  прустовский
праздник в город Комбре.
     - А что это за праздник такой?
     Сэм долго молчал, и Наташа решила, что ему лень рассказывать.  Где-то
стрекотала машина прогулочного катера. Совсем  рядом  раздалось  несколько
чуть  слышных  мажорных  гитарных  аккордов,  а  потом  послышалось  тихое
жужжание и Наташа ощутила легкий укол в ногу; она рефлекторно хлопнула  по
этому месту ладонью - под ее пальцами  что-то  расплющилось,  скаталось  в
крошечный шершавый шарик  и  отлетело  в  воду.  Сэм  заговорил  нараспев,
гнусаво произнося некоторые звуки в нос:
     - Представь небольшую сельскую церковь, построенную около пяти  веков
назад, с грубо высеченными  фигурами  христианских  королей,  глядящих  на
площадь с облетевшими каштанами,  ветви  которых  металлически  блестят  в
свете нескольких фонарей; на брусчатке перед порталом появляется  одинокий
усатый мужчина, похожий на мишень из провинциального тира,  и  уже  трудно
сказать, что происходит потом, когда непреодолимая сила влечения  отнимает
у  памяти  мгновения  полета,  оставляя  ей  лишь  короткие  прикосновения
бродящих наугад лапок к пропахшему кельнской водой и сигарным дымом  шелку
кашне и грубое...
     - Сэм, - прошептала Наташа, - что ты делаешь. Нас же увидят....
     - ...чем-то даже оскорбительное ощущение близости чужой кожи к твоему
рту. Наслаждение усиливается, когда  начинаешь  различать  за  прорванными
занавесями покровов, отделяющих одно тело от другого, глухой шум,  сначала
ток крови...
     - Ах, Сэм... Не сюда......
     -  ...а  затем  -  повелительные  удары  сердца,  подобные  сигналам,
посылаемым  с  планеты  Марс  или  из  какого-то  другого  мира,  так   же
недоступного нашему взору; их ритм и задает то страстные,  то  насмешливые
движения твоего тела, в долгий выступ которого, блуждающий в  пульсирующих
лабиринтах чужой плоти, как  бы  перетекает  все  сознание;  и  вдруг  все
кончается, и ты вновь плывешь куда-то над старыми камнями мостовой...
     - Сэм...
     Сэм откинулся на камень и некоторое время не чувствовал вообще ничего
- словно и сам превратился в часть прогретой солнцем скалы.  Наташа  сжала
его ладонь; приоткрыв глаза, он увидел прямо перед своим лицом две большие
фасетчатые полусферы - они сверкали  под  солнцем,  как  битое  бутылочное
стекло, а  между  ними,  вокруг  мохнатого  ротового  хоботка,  шевелились
короткие упругие усики.
     - Сэм, - прошептала Наташа, - а в Америке много говна?
     Сэм улыбнулся, кивнул головой и снова закрыл глаза. Солнце било прямо
в веки, и за ними возникало слабое фиолетовое сияние, на которое  хотелось
глядеть и глядеть без конца.

Трудно было сказать, сколько дней Марина углубляла нору и рыла вторую
камеру. Дни бывают там, где встает и  заходит  солнце,  а  Марина  жила  и
работала в полной тьме. Сначала  она  передвигалась  на  ощупь,  но  через
некоторое  время  заметила,  что  неплохо  видит  в  темноте,  -  заметила
совершенно неожиданно, когда в середине главной  камеры  уже  была  готова
широкая кровать из сена, накрытого украденной в пансионате шторой.  Марина
как раз думала, что возле кровати, как в фильме, должна обязательно стоять
корзина с цветами, и тут увидела в углу камеры  трофейный  фанерный  ящик.
Она огляделась и поняла, что видит и остальное - кровать, нишу в полу, где
были сложены найденные на рынке продукты, и  собственные  конечности;  все
это было бесцветным, чуть расплывчатым, но вполне различимым.
     "Наверно, - подумала Марина, - я и раньше видела в темноте, просто не
обращала внимания."
     Взяв ящик, она поставила его возле кровати, сунула туда клок сена  и,
как сумела, придала ему форму букета. Отойдя к дальней стене камеры, она с
удовольствием осмотрела получившийся интерьер, подошла к кровати и нырнула
под штору.
     Чего-то не хватало. Промучившись несколько минут,  Марина  поняла,  в
чем дело, - подтянув к себе лежащую на полу сумочку,  она  вынула  из  нее
узкие черные очки и нацепила их на нос.  Теперь  оставалось  только  ждать
звонка. Телефона у Марины в норе не было, но это ее  мало  смущало  -  она
знала, что в той или иной форме звонок последует, потому  что  еще  тогда,
далеким солнечным утром на набережной, жизнь дала ей в этом честное слово.
     Лежать под шторой было тепло и  удобно,  но  немного  скучно.  Марина
сначала думала о всякой всячине,  а  потом  незаметно  для  себя  впала  в
оцепенение.
     Разбудил ее донесшийся из-за стены шум. В том, что шум донесся именно
из-за стены, Марина была уверена  -  она  уже  давно  привыкла  к  звукам,
которые прилетали сверху (это были голоса, шаги и рев мотора выезжающей из
гаража машины), и автоматически отфильтровывала их, так что они совсем  не
мешали ей спать. Но этот звук был другим  -  за  стеной  определенно  рыли
землю. Марина даже слышала звяканье совка о камни, с которыми она  сама  в
свое время немало повозилась. Шум  за  стеной  иногда  исчезал,  но  потом
возникал опять, вроде бы даже ближе, чем раньше, и  Марина  успокаивалась.
Иногда из-за стены долетала песня - Марина не могла разобрать  слов;  было
только ясно, что поет мужчина, а мелодия вроде бы  "Подмосковные  вечера",
но сказать точно было  нельзя.  Постепенно  у  Марины  выкристаллизовалась
уверенность, что ход за стеной роют именно к ней, и она даже догадывалась,
кто именно, но целомудренно боялась до конца в это поверить.  Вскакивая  с
кровати, она подбегала к стене и  надолго  припадала  к  ней  ухом,  потом
бросалась назад и замирала под шторой. Когда шум стихал, Марина  приходила
в смятение.
     "А вдруг, - думала она, - он промахнется и пророет ход к этой  сраной
уродине?"
     Она вспоминала самку с базара, и ее кулаки яростно сжимали сено.
     "А сраная уродина, - думала Марина дальше, - возьмет  и  скажет,  что
она - это я. А он ей поверит... Он же такой глупенький..."
     От  такой  подлости  у  нее  даже  перехватывало   дыхание,   и   она
представляла себе, что сделает с уродиной, если где-нибудь ее встретит.
     Так продолжалась довольно долго; наконец стена, за которой рыли  ход,
начала подрагивать, и с нее на пол посыпалась земля. Марина последний  раз
оглядела камеру - все вроде было в порядке - и юркнула под штору. В  стену
с той стороны начали бить чем-то тяжелым, и не успела Марина последний раз
поправить на носу очки, как стена рухнула.
     В образовавшейся дыре появился сапог. Он шевельнулся,  несколько  раз
ковырнул землю, расширяя проход, и  исчез,  а  потом  в  дыру  просунулось
мясистое лицо, которое Марина узнала сразу же. Это был он  или  почти  он,
только не брюнет, а рыжий, и  вместо  дубленки  на  нем  была  заснеженная
шинель с майорскими погонами. Аккуратно, чтобы не запачкаться  землей,  он
протиснулся в дыру, и Марина заметила висящий на его груди тяжелый  черный
футляр с баяном.
     -  День  добрый,  -  сказал  майор,  снял  баян,  поставил   его   на
предохранитель и опустил на пол. - Скучаешь?
     Внутри у Марины  все  сжалось,  но  она  нашла  в  себе  силы  изящно
приподнять очки и с холодным интересом взглянуть на майора.
     - Мы знакомы? - спросила она.
     - Сейчас будем, - сказал майор, подходя к кровати и  берясь  крепкими
ладонями за край свисающей с кучи сена шторы...


     - Ты не представляешь, Николай, какие вокруг живут звери, -  говорила
Марина, прижимаясь к лежавшей рядом на сене  холодной  мохнатой  тушке.  -
Вот, например, ходила я недавно на рынок за продуктами. Так меня там  чуть
не убили. Еле потом до дома добралась. Николай, ты спишь?
     Николай не отвечал, и Марина, повернувшись  на  спину,  уставилась  в
земляной потолок. Клонило в сон. Скоро ей стало казаться, что потолок  над
головой исчез, а на его месте выступили звезды. Одна из звездочек  мигнула
и поползла по потолку,  и  Марина,  вспомнив  детские  лица  со  стенда  с
выгоревшим на солнце будущим, загадала желание.


     - Сам я военный, - говорил Николай, - майор. Живу и работаю в  городе
Магадане. Но главное для меня в жизни - музыка. Так  что  если  ты  любишь
музыку, у нас с тобой обязательно установится духовная близость...
     Марина открыла глаза. Вокруг, как обычно, была тьма,  но  она  знала,
что уже настало то единственное утро, которое бывает в норе.
     - Ты, Марина, - продолжал Николай, внимательно глядя на свои  сапоги,
стоящие возле постели, - скоро будешь такая толстая, что  уже  не  сможешь
никуда вылезти. А вечером в Магадане сотни развлечений,  так  что  я  тебе
предлагаю сходить сегодня в театр.
     - Хорошо, - сказала Марина, у которой сладко  сжалось  сердце,  -  но
пусть это будет что-нибудь оригинальное.
     Вместо ответа Николай протянул ей два листочка  бумаги.  "Магаданский
ордена Октябрьской революции  военный  оперный  театр"  -  прочла  Марина,
перевернула билет и увидела на другой стороне синюю надпечатку: "Жизнь  за
Царя".
     - Так ведь это где - Магадан, - сказала она.
     Николай кивнул в сторону  проделанной  им  в  стене  дыры,  и  Марине
показалось, что оттуда повеяло холодом.
     До вечера Николай  еще  несколько  раз  залезал  на  Марину,  и  она,
прислушиваясь к ощущениям от елозящего на ней холодного влажного  тела,  с
недоумением спрашивала себя - неужели именно в этом все дело и  именно  об
этом во Франции сочиняют такие красивые песни? Иногда  Николай  замирал  и
принимался рассказывать о своей службе, о делах и товарищах; скоро  Марина
уже знала их всех по именам и званиям. Когда  Николай  слезал  с  нее,  он
сразу же начинал работать по дому - сначала углубил нишу  для  еды,  потом
принялся  заделывать  выход,  ведущий  к  двум  гаражам.  Марина   ощутила
беспричинную тоску.
     - Зачем это ты? - с кровати спросила она.
     - Дует сильно, - сказал Николай. - Сквозняк.
     - А как мы тогда вылазить будем?
     Николай опять  кивнул  на  дыру  в  стене,  из  которой  он  появился
несколько часов назад. До вечера он успел придать ей  квадратную  форму  и
даже сплел из соломы небольшой половичок, который положил перед  дырой  на
пол.
     Наконец Николай поглядел на часы и сказал:
     - Пора в театр.
     Марина слезла с кровати и тут вспомнила,  что  ей  совершенно  нечего
одеть.
     - А ты завернись в штору, - сказал Николай, когда она  объяснила  ему
свою проблему, - сейчас все так ходят.
     Марина последовала его совету, и получилось не так уж плохо.  Николай
натянул сапоги, надел шинель, повесил на плечо баян и нырнул в черную дыру
в стене; Марина последовала за ним. За дырой был длинный  кривой  коридор,
холодный и темный, который заканчивался узким  лазом  вверх;  из  лаза  на
земляной пол падал  слабый  синеватый  свет  и  редкие  снежинки.  Николай
выбрался наружу и протянул Марине руку; придерживая у горла штору,  Марина
последовала за ним.
     Они оказались в  полутемном  дворе,  из  которого  вышли  на  широкую
заснеженную набережную. За парапетом простиралась ровная  белая  плоскость
замерзшего моря, похожая на огромный занесенный снегом  каток.  Набережную
освещало  несколько  фонарей;  по  ней  шли  прохожие  -  большей   частью
вооруженные баянами офицеры, некоторые вели под руку  своих  завернутых  в
шторы жен; Марина, когда увидела  их,  испытала  большое  облегчение.  Все
офицерские жены были босые, как и она, и Марина успокоилась  окончательно;
взяв под руку Николая, она пошла по улице, любуясь падающим снегом.
     Театр  оказался  величественным  серым  зданием  с  колоннами,  очень
похожим на главный корпус пансионата; Марина вспомнила южную ночь,  звезды
на небе и шум моря и помотала головой - таким это все казалось  далеким  и
нереальным. Но театр удивительно  напоминал  здание,  возле  которого  она
когда-то вырыла нору, и даже лепные снопы на фронтоне были  те  же  самые,
только сейчас большая их часть была завешена широкой кумачовой  полосой  с
белой надписью:
     МУРАВЕЙ МУРАВЬЮ - ЖУК, СВЕРЧОК И СТРЕКОЗА.
     В театре  было  многолюдно,  празднично  и  торжественно;  доносились
жутковатые звуки настраиваемых инструментов.  Офицерские  жены  оценивающе
поглядывали на маринину штору, и Марина с удовлетворением поняла,  что  ее
штора не хуже, чем у большинства.  Правда,  попадались  шторы  и  лучше  -
например, жена одного  генерала  носила  малиновую  бархатную  портьеру  с
золотыми кистями, но зато сама эта жена была старая и морщинистая. Николай
представил Марину нескольким друзьям - таким же рыжим  майорам,  и  по  их
влажным зовущим взорам Марина поняла, что произвела впечатление.
     Недалеко от Марины остановился пожилой генерал со сточенными временем
жвалами, поглядел на нее с благосклонной улыбкой, и Марина подумала, что с
ним надо поговорить о культуре.
     - Скажите, - спросила она, - вам нравятся французские фильмы?
     - Нет,  -  по-военному  сухо  ответил  генерал.  -  Мне  не  нравятся
французские  фильмы.  Мне   нравится   творчество   кинорежиссера   Сергея
Соловьева, особенно то место, где его бьют кирпичом по голове и он  падает
с табурета на пол.
     Тут Марина заметила, что то, что она приняла за благосклонную улыбку,
на самом деле было результатом паралича лицевых  мышц  и  смотрел  на  нее
генерал вовсе не благосклонно, а скорее чуть напуганно.
     - А ваш муж, - добавил генерал, отходя в сторону и косясь на Николая,
- хороший перспективный офицер.
     - Служу Магаданскому Муравейнику! - щипая Марину за ногу,  чтобы  она
не вздумала сказать что-нибудь еще, ответил вытянувшийся Николай.
     Марина ждала, что он станет ее ругать, но он ничего не сказал.
     Прозвенел звоночек, и все повалили в зал. Места у Николая  с  Мариной
оказались не очень хорошие - сцена была видна под острым  углом;  то,  что
происходило в ее глубине, было неразличимо,  и  когда  начался  спектакль,
Марина никак не могла взять в толк, о чем он. Николай наклонился к  ней  и
шепотом стал объяснять, что большие черные муравьи  напали  на  муравейник
рыжих, а один старый муравей, пообещав провести их в  камеру,  где  лежала
главная матка  и  хранились  яйца,  на  самом  деле  завел  их  в  воронку
муравьиного льва. На Николая сзади шикнули, и он замолчал, но  Марина  уже
разобралась, в чем дело.
     Большую часть действия она только слышала, но зато когда настал самый
главный момент и на сцене остались старый муравей и муравьиный лев, Марина
сумела отлично все рассмотреть. Муравьиный лев был бритым  наголо  румяным
мужчиной в военной форме двадцатых годов, с орденом на груди; он с видимой
скукой сидел на стуле, хлопая серой папахой  по  его  ножке  и  дожидаясь,
когда старый муравей кончит петь; наконец  тот  затих  и  отполз  в  глубь
сцены, тогда муравьиный лев встал и медленно пошел вслед за ним.  Тревожно
и страшно заиграл оркестр, по залу  прошел  вздох  ужаса,  но  Марина  уже
ничего не видела. Она смотрела на тяжелую зеленую кулису и мечтала о  том,
что Николай станет генералом и выхлопочет такую же для нее.
     Когда спектакль кончился, Николай предложил сходить  в  буфет  выпить
шампанского. Марина с радостью согласилась - она  помнила,  что  в  фильме
мордастый мужчина все время пил со своими женщинами шампанское из  высоких
узких бокалов. И тут случилась беда.
     На  пустой  лестнице,  затянутой  широким  красным  ковром,   Николай
споткнулся, потерял равновесие и упал, ударившись затылком о  ступени.  Он
сразу же потерял сознание и быстро задрыгал  ногами,  а  на  лице  у  него
проступило отвращение. Марина попыталась поднять его за руку,  но  Николай
был слишком тяжел, и Марина кинулась вниз,  чтобы  позвать  на  помощь.  К
счастью, на следующей же площадке она наткнулась на двух майоров,  которых
Николай перед спектаклем представил ей как своих друзей. Они молча курили,
дожидаясь, когда подойдет  их  очередь  в  буфете.  Выслушав  Марину,  они
побросали окурки и поспешили за ней.
     Николай лежал все в той же позе и так же  подергивал  ногами,  только
теперь у него вдобавок стали непроизвольно двигаться руки - они  совершали
плавные движения в стороны, будто растягивали и сжимали  баян,  но  больше
всего Марину напугало то,  что  Николай  тихо-тихо  напевал  "Подмосковные
вечера".
     Один из майоров сел на корточки  возле  Николая,  взял  его  кисть  и
нащупал пульс, а другой стал отсчитывать время по часам. Через минуту  они
переглянулись,  и  тот,  который  щупал  пульс  (свободной  рукой  Николай
продолжал играть на невидимом баяне), отрицательно помотал головой.
     Оба майора поглядели на Марину, и тут  она  впервые  заметила,  какие
страшные жвала шевелятся у них под носами. Собственно, и у  Николая,  и  у
самой Марины были точно  такие  же,  но  раньше  она  не  придавала  этому
значения. Глаза Марины заволокло слезами;  сквозь  их  мутную  пленку  она
увидела, что ей протягивают большой темный предмет; она подставила руки, и
в них лег  баян  в  футляре.  Ее  словно  парализовало  -  она  безучастно
наблюдала, как первый майор приподнял николаеву  ногу,  а  второй,  быстро
работая жвалами, отгрыз ее по пах вместе с защитной штаниной, на которой в
такт движениям его челюстей подергивался тонкий красный лампас.  Когда  он
перегрызал вторую  ногу,  вокруг  появилось  еще  несколько  майоров;  они
поставили свои бокалы с шампанским на пол, и работа пошла быстрее. Николай
перестал играть на невидимом баяне  только  тогда,  когда  один  из  вновь
появившихся стал отгрызать ему голову и, видимо,  перекусил  нерв.  Другой
майор принес стопку газет "Магаданский муравей" и начал заворачивать в них
отпиленные конечности Николая.  Дальше  у  Марины  в  памяти  был  длинный
провал.
     Она пришла в себя на улице, от уколов холодных снежинок в лицо. Театр
остался далеко за спиной; в одной руке она держала  ящик  с  баяном,  а  в
другой - два продолговатых тяжелых свертка, плотно упакованных в несколько
слоев газетной бумаги. Кое-как она дошла до того места,  откуда  несколько
часов назад начинался поход  в  театр,  огляделась  и  увидела  в  глубине
занесенного снегом двора два ржавых гаража,  стоявших  под  углом  друг  к
другу. Между гаражами под тонким слоем  свежего  снега  виднелось  круглое
углубление и недавние следы. Марина сунула  руку  в  снег,  сняла  с  лаза
крышку - это был борт картонного ящика от папирос "Север" -  и  спустилась
вниз.
     Там было темно и тихо. Марина положила свертки в снег, который намело
внизу, и поползла спать. Уже вскарабкавшись на сено,  она  вспомнила,  что
произошло в театре, когда Николая почти кончили разделывать:  не  в  силах
глядеть на это,  она  отвернулась  и  увидела,  как  по  затянутым  ковром
ступеням под руку с большим рыжим полковником  в  сверкающих  сапогах,  не
спуская с ее лица торжествующего  взгляда,  спускается  сраная  уродина  с
рынка,  завернутая  в  лимонную  портьеру   с   фиолетовыми   виноградными
гроздьями.

Прогулочный катер успел отойти в море  довольно  далеко,  а  шел  все
прямо, как будто действительно направлялся в Турцию. Слева выступила часть
побережья, раньше скрытая горой, и хоть сам берег не был виден в  темноте,
появились огни. Казалось, они  горят  на  поверхности  моря,  словно  мимо
катера медленно движутся свечи в бумажных коробочках, стоящие на маленьких
плотах. Луна тоже казалась висящим среди облаков бумажным шаром с  горящей
внутри свечой. Облака вокруг были высокие  и  редкие,  с  ярко-голубой  от
лунного света кромкой, и небо из-за этого казалось в несколько  раз  выше,
чем обычно.
     Митя стоял у борта, облокотившись на поручень,  и  молча  смотрел  на
берег.
     - О чем ты столько времени думаешь? - спросил Дима.
     - Все о том же, - сказал Митя. - О том, что со мной происходит.
     - Ты сейчас едешь по морю на катере и смотришь на берег.
     - Нет, - сказал Митя, - не прямо сейчас, а вообще в жизни. Никогда не
замечал такой странности? Кому-нибудь другому очень просто рассказать, как
надо жить и что делать. Я бы любому все объяснил. И  даже  показал  бы,  к
каким огням лететь и как. А если то же самое надо сделать  самому,  сидишь
на месте или летишь совсем в другую сторону.
     - Не понимаю, - сказал Дима, - какие сложности. Вон, видишь,  сколько
их горит. Выбрал любой и лети, пока сил хватит.
     - В том-то и дело, - сказал Митя, - что лично во мне  выбирают  сразу
двое. И я даже не могу отделить их друг от друга. Не знаю, кто  настоящий,
и не знаю, когда один сменит другого. Потому что  оба  вроде  бы  намерены
двигаться к свету, только по разным маршрутам.  А  делать  они  предлагают
совершенно противоположное.
     - Кому предлагают?
     - Мне.
     - Ага, - сказал Дима, - значит, в тебе уже трое?
     - Как трое?
     - Первый, второй и тот, кому они предлагают.
     - Ты цепляешься к словам. Я могу по-другому сказать. Когда я  пытаюсь
принять решение, я все время натыкаюсь в себе на кого-то, кто принял прямо
противоположное, и именно этот кто-то потом все и делает.
     - А ты?
     - А что я? Когда он появляется, я им и становлюсь.
     - Так значит, это ты и есть?
     - Но я ведь хотел делать прямо противоположное.
     Митя надолго замолчал.
     - Эти двое как бы делят мое время, - заговорил он опять. - Один - это
настоящий я, окончательный, тот, кого я считаю самим собой. Тот, кто хочет
лететь к свету. А второй - это временный я, существующий  только  секунду.
Он тоже, в общем, собирается лететь к свету, но перед этим  ему  необходим
короткий и последний отрезок тьмы. Как  бы  проститься.  Кинуть  последний
взгляд. И что странно, у того меня, который хочет лететь к свету, есть вся
жизнь, потому что он и есть я, а у того, кто хочет лететь к тьме -  только
одна секунда, и все равно...
     - И все равно ты постоянно замечаешь, что летишь во тьму.
     - Да.
     - И тебя это удивляет?
     - Очень.
     Дима кинул за борт скомканную конфетную бумажку и следил за фантиком,
пока его не накрыла полоса пены от винта.
     - Вся жизнь ночного мотылька, - сказал он,  -  и  есть  эта  секунда,
которую он тратит,  чтобы  попрощаться  с  темнотой.  Ничего,  кроме  этой
секунды,  просто  нет.  Понимаешь?  Вся  огромная  жизнь,  в  которой   ты
собираешься со временем повернуть к  свету,  на  самом  деле  и  есть  тот
единственный момент, когда ты выбираешь тьму.
     - Почему?
     - А что еще может быть, кроме этой секунды?
     - Вчера. Завтра. Послезавтра.
     - И вчера, и завтра, и послезавтра, и даже позавчера тоже  существуют
только в этой секунде, - сказал Дима. - Только в тот момент,  когда  ты  о
них думаешь. Так что  если  ты  хочешь  выбрать  свет  завтра,  а  сегодня
попрощаться с тьмой, то на самом деле ты просто выбираешь тьму.
     - А если я хочу перестать выбирать тьму? - спросил Митя.
     - Выбери свет, - сказал Дима.
     - А как?
     - Просто полети к нему. Прямо сейчас. Никакого  другого  времени  для
этого не будет.
     Митя поглядел на берег.
     Что-то мелькнуло в воздухе, и раздался громкий удар о верхнюю палубу.
Потом послышалось звяканье ботинок о тонкую металлическую палубу и  бодрые
голоса.
     - Что это там? - задрав голову, спросил Митя.
     - Комары, - сказал Дима. - Сразу трое.
     - Ночью? - спросил Митя. - И от берега вроде далеко.
     - Для них сейчас день, - ответил Дима. - Солнце вовсю светит.
     - Что они там делают?
     -  Откуда  я  знаю,  -   сказал   Дима.   -   Кажется,   борются   за
производственное помещение. Не хочу даже им в мозги смотреть.
     Справа по борту катера медленно поплыла огромная скалистая гора.  Она
была похожа на каменную птицу, расправившую крылья  и  наклонившую  голову
вперед, а на ее вершине мигали два красных огня.
     - Видишь, - сказал Дима, - сколько вокруг света и тьмы.  Выбирай  что
хочешь.
     - Допустим, я хочу выбрать свет. Но как я  узнаю,  настоящий  он  или
нет? Ты же сам недавно про луну говорил, про лампочки Ильича, и так далее.
     - Настоящий свет - любой, до которого  ты  долетишь.  А  если  ты  не
долетел хоть чуть-чуть, то  к  какому  бы  яркому  огню  ты  до  этого  ни
направлялся, это был обман. Дело ведь не в том, к чему ты летишь, а в том,
кто летит. Хотя это одно и то же.
     - Да, - сказал Митя, - наверное. Тогда я выбираю вон те  два  красных
огня.
     Дима поглядел на вершину горы.
     - Не так уж близко, - сказал он. - Но это не имеет значения.
     - И что теперь делать? - спросил Митя.
     - Лететь.
     Митя с сомнением посмотрел ему в глаза.
     - Ты так на меня смотришь, - сказал Дима, - словно хочешь понять, что
у меня на уме.
     - Я действительно хочу. Может, ты сам скажешь, что?
     - Абсолютно ничего, - сказал Дима и  сделал  такое  движение  руками,
словно снял с плеч голову и раскрыл ее, как сумку на защелке.
     - Что, прямо сейчас?
     - А когда же еще? - спросил Дима.
     Митя потоптался на  месте,  потом  перелез  через  ограждение  борта,
схватился за привязанную к флагштоку короткую веревку  и  раскрыл  крылья.
Ветер рывком поднял его тело, и он стал похож на поднятый на корме  темный
флаг или взлетевшего над ней воздушного  змея.  Потом  он  разжал  пальцы,
катер поплыл  вперед  и  вниз,  стали  видны  три  фигурки  на  заваленной